Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

— Нет, — ответил я. — Нет. Я просто очень давно тут не был.

Сколько лет? Двадцать, двадцать пять? Когда я уехал из этого дома — старого, уставшего, неприкаянного настолько, что за долгие годы никто так и не удосужился поправить перевернувшуюся и висящую на одном гвозде табличку с номером, и почтальоны — они менялись каждый месяц — все время путали наш шестой с девятым, до которого было еще идти и идти?

Я уехал — и вот вернулся, и все по-прежнему, все так же: и облупившиеся стены с полуобсыпавшейся плиткой, и щербатые ступени, ведущие к покосившимся почтовым ящикам, и даже табличка, та же самая табличка, так же висящая на одном гвозде — шестерка, прикидывающаяся девяткой.

Я вернулся, чтобы найти, — и вот я нашел, увидел, проанализировал и классифицировал, занес в анналы своей диссертации, и теперь могу снова уехать, бежать, испариться, словно меня тут и не было. И лишь строчка про то, что в мелком провинциальном музее хранится неизвестный широкой общественности подлинник, будет напоминать мне, что я тут когда-то был. И охра и камедь, кобальт и уголь будут посчитаны и приписаны, пришпилены и распяты — как все, что попадает в жадные руки ученых.

— Не слышишь? Звонят в дверь, — голос Инны был вял и разочарован.

И вял был ее торс, и рука, которая безвольно соскользнула с моего плеча, и вся она вдруг на мгновение мне показалась зыбким маревом на грани сна и яви.

А может быть, то на грани сна и яви был я.

* * *

Москва, Кремль, декабрь 1917 г.

— Казимир Северинович…

Они шли и шли, шли и шли, с мышиными лицами, с жучиными взглядами, с клоповьими усмешками. Они несли какие-то бумаги — вялые, липкие, склизкие бумаги, на которых нельзя было поставить даже росчерк карандашом, сделать хоть какой-то, хоть самый простой набросок, хоть даже голову лошади — ту самую голову, которую он каждый день видит из окна своего кремлевского кабинета, голову, которая валялась под аркой, еще когда он только пришел сюда, — и вот теперь, обглоданная муравьями, выбеленная солнцем, скалит желтые зубы в издевательской усмешке.

Да, его поставили сюда, чтобы хранить еще не разворованные ценности, чтобы не дать сжечь иконы, распотрошить их оклады, забить их досками дыры в заборе. Да, ему было плевать на иконы — он вообще был католик, поляк, похожий на прелата! — и иконам было так же плевать на него, но почему-то, по какой-то дурной усмешке судьбы, они встретились здесь, в этом дворце русских царей, промерзшем и пропахшем махоркой и мышами — и иконы, махорка и мыши задавили его, липкие лживые бумаги засыпали, как гниющие осенние листья, и боже, боже, как же правильно держать кисть?

— Казимир Северинович, вам плохо?

* * *

— Вам это понравится, — сказал музейный старик.

Он стоял на пороге квартиры, чуть покачиваясь, как птица на слишком тонкой ветке. В руках у него было что-то большое, прямоугольное и плоское, небрежно упакованное в оберточную бумагу. Я видел край рамы, который высовывался через перекрестья бечевок, но продолжал думать о том, что держал старик, как о «чем-то».

— Вам это понравится, — повторил он, — и пропихнул свою ношу мимо меня в квартиру. Бумага жалобно всхлипнула и лопнула по всей длине.

— Зачем? — спросил я, увидев охру и камедь, кобальт и уголь.

— Потому что вам это понравится, — ответил старик.

Потом он развернулся — я не заметил как, но он, конечно, развернулся, потому что стоял теперь ко мне спиной, а не лицом — и быстро спустился по лестнице, словно гонимая сквозняком бумажная фигурка.

— О, — удивилась Инна. — Подарок?

— Наверное, — ответил я, пробуя слово «подарок» на вкус. В «подарке» было что-то искреннее, что-то открытое и правильное. Но в интонациях старика и во всхлипе рвущейся бумаги звучало что-то иное, что-то глубокое, сокрытое и потаенное. — Возможно, — повторил я.

— Ты заплатил за это? — рассудительно уточнила она.

Я покачал головой.

— Тогда подарок. — В ее голосе скользило удовлетворение, а я подумал, будет ли она довольна больше, если узнает, что это тот самый подлинник, та самая строчка в моей диссертации, которая зачем-то теперь стоит в коридоре моей квартиры, и что-то хрустит под бумажной оберткой, словно десятки жуков глодают кору.

— Ты знаешь, что Малевич был комиссаром Кремля? — спросил я зачем-то.

— Комиссаром? — Она улыбнулась каким-то своим ассоциациям.

— Да.

— В кожаной тужурке? С наганом?

— Не думаю.

— А каким тогда?

Она задавала вопросы — мелкие, глупые, ничего не значащие вопросы, — и я отвечал на них рассеянно и вяло, пытаясь отогнать от себя странное видение.

Кажется, я все-таки заметил, как старик развернулся.

И увидел, что толщина его была меньше миллиметра.

Как действительно бумажная фигурка.

* * *

Москва, Кремль, декабрь 1917 г.

— Казимир Северинович…

За его спиной шуршали, скрежетали, хрипели и скрипели. Ему казалось, что там, в темноте, в дальнем углу, куда не падает свет, клубятся и ворочаются косматые, жестковолосые гусеницы, трутся о стены надкрыльями огромные неповоротливые жуки — и многоножки, конечно же, многоножки, сучат своими лапками, мохнатыми и черными.

Он не слушал их. Он не слышал их.

Он пытался вспомнить, как держать кисти.

— Казимир Северинович, мне плохо?

* * *

— А где хлеб? — спросил я.

Образ чернильницы из мякоти смущал мою душу. Этот образ вынырнул откуда-то из глубины лет, словно мне было снова семь, и я читал рассказ, как дедушка Ленин писал на полях книг молоком и ел чернильницы из хлеба, и пытался слепить эти чернильницы, наливал в них молоко, и они расползались и протекали. И вот теперь образ тяготил меня, как что-то, что я когда-то имел, а теперь потерял — а может быть, никогда не имел и лишь думал, что это у меня есть.

— Батон подорожал на пять рублей, — пожала острыми, словно под ними прятались пеньки крыльев, плечами Инна. — А булки вчерашние были.

— Жаль, — ответил я.

— Жаль, — согласилась со мной Инна.

А я смотрел в окно и видел, как вороны кружат над домом и черная собака бежит по крыше, и слышал, как в комнате что-то скрежещет и ворочается под оберточной бумагой, и во рту у меня хрустели крошки — черствые крошки, сухие крошки, каменная каменная каменная крошка.

* * *

Москва, Кремль, январь 1918 г.

Охра и камедь, кобальт и уголь — он клал широкими, уверенными мазками, линии сами выходили из-под его кисти, и вырастал квадрат — теперь уже не черный,