Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

ночь дышал этой вонью! Ведь палуба у вас пропахла горючим так, что у меня перья слиплись в один комок. Я теперь пахну, как заправка. Меня родная стая не примет, а голуби будут издеваться и показывать на меня крылом! Голуби, Прохор!!»

Лодка ушла в протоки. Найди её.

«Ага. Значит, ночью ворон не нужен, а утром — здравствуй, дорогой друг, слетай-ка в туман. За что мне это?»

За орешки.

«Подробности!», — потребовал Скальд немедленно.

Крупные и солёные. Сколько унесёшь.

«Так бы сразу и говорил», — ворон снялся с кожуха и ушёл в серое марево, обиженно щёлкнув клювом на прощание.

Дальше я смотрел его глазами, и лучше этого у меня на воде ничего не имелось.

Левый берег ниже Камышина — не берег, а какое-то решето. Река там разваливается на два десятка рукавов, разделённых песчаными островами в ивняке, и всё это меняется от половодья к половодью, так что вчерашняя карта врёт уже сегодня. Лодка вошла в эту сеть и сразу сменила рукав, потом ещё раз, потом ушла влево за длинный песчаный остров.

Пересев на катер, до этого момента прицепленный к одной из барж, мы пустились следом. До второго поворота шли хорошо. Дальше начались перекаты. Катер у меня тяжёлый, железный, с осадкой в метр с лишним, и на мелководье от него столько же проку, сколько от телеги на пахоте. Лодка ватажника сидит на четверть метра и уходит там, где моё железо сперва скребёт днищем, а потом садится намертво. К седьмому часу катер полз на ощупь, а Скальд шёл над лодкой и видел, как она втягивается в узкий ерик[2] за отмелью.

Сверху я её не терял из виду, А вот быстро догнать оказалось проблематично.

Мы вышли к устью ерика четверть часа спустя, и тут навстречу нам из-за косы показались две плоскодонки.

Засада! — именно такая мысль родилась в моей голове при их появлении, но правда оказалась куда банальнее. Никто никого не подстерегал. Пограничный разъезд камышинского князя шёл своим чередом, патрулируя, а мы поднялись из тумана ему в лоб, и вышло это по чистой случайности.

Там, где мой катер полчаса назад искал проход, эти прошли напрямую, и мысль пришла ироничная: реку держит не тот, у кого мощный двигатель, а тот, у кого правильная лодка.

Народу на них было человек десять, в сером камуфляже, при карабинах. Старший стоял на носу. Был он молод, лет двадцати пяти, сержант судя по лычкам, и на его глазах из белого молока выходил железный катер с вооружёнными до зубов людьми в гражданской одежде.

Соображал он быстро. Я видел, как у него дёрнулся кадык, как он перехватил оружие и вытер ладонь о штанину, а вторая рука сама поползла к ремню и остановилась на полдороге. Он посчитал своих людей, посчитал моих и понял, чем это кончится, если дойдёт до стрельбы.

Присягу он при этом не нарушил.

— Стой! — он крикнул это громче, чем требовалось, и голос дал петуха на первом же слоге. — Кто такие⁈ Здесь земля камышинского князя, и с оружием на берег нельзя!

Дементий встал ко мне вплотную и заговорил, не поворачивая головы.

— Прикажете — пройдём, Ваше Высочество. Только, если кто сбежит, к вечеру это будет во всех газетах.

— Поступим тоньше, — отозвался я так же тихо, и на этом для себя всё решил.

Потом я поднял голос настолько, чтобы меня услышали на плоскодонках.

— Сержант! Этой ночью выше по реке на нас вышли четыре лодки ушкуйников… разбойников, — поправился я, решив, что старое слово они могут и не понять, — около тридцати человек. Почти всех мы перебили, но одна ушла сюда и вошла в ваш ерик минут двадцать назад, а стоянка, надо думать, поблизости. Земля, быть может, ваша, и распоряжаться на ней я не собираюсь, но те люди мне нужны. Они должны ответить за всё.

Он молчал секунды три, и было видно, как в нём борются облегчение и служебный долг. Позади него на обоих лодках стало очень тихо: люди ждали приказа и очень надеялись, что он будет взвешенный. Один из солдат медленно, будто невзначай, снял палец с пусковой скобы.

— Кто такие были известно? — выговорил сержант наконец, и вопрос дался ему тяжелее, чем окрик.

— Ватажники Сафрона Мокеева. Двое сидят у меня на буксире, отдам вашему князю, если запросит.

— Фамилия ваша?

Назвавшись, я терял инкогнито в ту же минуту: к вечеру хозяину этого берега подали бы рапорт о вооружённом отряде великого князя Платонова на его воде, а такие бумаги всплывают потом в самое неудобное время. Промолчать было хуже. Разъезд занёс бы в журнал слова неизвестного человека с баржи, а им грош цена.

След в княжеской канцелярии стоил дороже имени: пусть у них будет записано, кто именно и в котором часу сказал им про стоянку.

— Платонов.

Обветренное лицо у него посерело, а пальцы на ремне разжались и сжались снова. Уточнять, тот ли это Платонов, он благоразумно не стал. И всё-таки договорил своё:

— Ваше Высочество, на берег я вас всё равно не пущу. Не имею права. Хоть режьте.

— Тогда схватите сбежавших разбойников, — приказал я.

Плечи у него опустились на палец.

— Разберёмся, — он обернулся к своим и махнул рукой. — Даю слово, разберёмся. Ерик я знаю, там за отмелью много рыбаков.

Обе лодки развернулись и пошли в ту сторону. Заслона за собой они не оставили, и это тоже было по уму: прикрываться от меня им было нечем, а больше не от кого.

Конец я досмотрел сверху.

Скальд показал мне поляну за ивняком. Пограничники дошли до места, развернулись в цепь и прочесали его до последнего куста. Смотреть было не на что. Утоптанная земля, чёрное пятно кострища, две жерди от навеса и борозды от лодочных килей на песке. Ушли. Отпущенная лодка успела первой, подняла своих, и за ней снялась вся ватага.

Сержант сделал ровно то, что обещал, но опоздал настолько, насколько не мог не опоздать.

Ворон покружил над поляной и сварливо сообщил, что тут даже котелка не забыли, а он рассчитывал хотя бы на него. Я направил его на поиски беглецов и остался стоять на носу катера, глядя на воду.

Виноватых здесь нет, стоянки тоже больше нет, а завтра такая же встанет на десять километров ниже, у другого острова. Берег всегда чужой, а