Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

— Белгород помнишь? — спросил он вместо приветствия.

Дементий помнил её лучше многих других ночей: противники в гвардейской форме, у которых униформа отличалась от настоящей. Их он опознал сразу.

— Помню, Ваше Высочество.

— Мне нужен человек, который видит чужого раньше, чем тот себя покажет, — государь спрыгнул с подоконника. — Принимай отряд под командование. Ваша задача будет охранять грузовые караваны от Астрахани до Мурома. Полсотни людей на все караваны Федот отберёт к утру, магов я назначил сам. Завтра указом произведу тебя в лейтенанты.

Отряд, каким его только что назвали, на воде был бы слепым, и Дементий понял это раньше, чем успел порадоваться повышению и назначению. Гвардейцы отменно читают человека, а не реку. Возражать государю в лицо ему до сих пор не приходилось, но и промолчать было нельзя: вести отряд с такой дырой предстояло ему самому.

— Ваше Высочество, гвардия на воде слепа, — начал он и, поняв, что его слушают, договорил. — Мои люди узнают чужого в строю, в толпе, на дороге. На реке я не знаю ни где мель, ни где протока, ни откуда может подойти лодка. Местный знает в лицо каждую на своём плёсе, скажет, чья она и куда ходит, а после драки покажет, в какую протоку враги могли уйти и есть ли там второй выход. Дайте мне таких людей, иначе мы будем вязать рыбаков и упускать бандитов.

Государь дослушал молча, и Дементий успел подумать, что зря открыл рот.

— Бери, — государь перехватил карту поудобнее. — Сколько надо и откуда хочешь. Казна оплатит. Ещё что?

— Пока нет.

— Тогда свободен.

Так Дементий и понял, как с этим человеком придётся работать: князь спрашивал и слушал, и перечить ему было можно, если по делу.

У двери его догнало второе распоряжение, и под ложечкой сразу стало холодно.

— Первый караван поведу сам, с твоим отрядом, — обронил государь, разворачивая карту на столе. — В каюте сидеть не собираюсь. Пора бы размяться.

Возразить Дементий не посмел. Про себя он понял простое: с этой минуты он отвечает не за груз и не за своих людей, а за человека, которого нельзя потерять. Отряд разведут по баржам, и в бою офицер увидит одну схватку из нескольких. На любой из оставшихся может оказаться государь. Он вышел во двор и пошёл искать, кто в Угрюме может знать волжских моряков.

* * *

Караван собрали в Астрахани и вверх он пошёл так, как ходит на Волге всякий наливной груз: медленнее, чем идёт человек берегом. Буксир «Ёрш» тянул шесть барж, сцепленных вместе, и выгребал против большой воды на пределе. Ниже Камышина, где река разошлась вширь, Дементий засёк на берегу пастуший костёр и потом три часа кряду смотрел, как тот делается всё меньше, пока его не закрыл поворот. Государь шёл на головной барже, в простой гражданской одежде без знаков различий, и за всю дорогу не сказал Дементию ни слова сверх дела.

Речных людей он затребовал не зря, только нашлось их шестеро, по одному на баржу, и ни одного сверх. Против ватаги, которая живёт и умирает в этих водах круглый год, шестерых было маловато.

Ночь на тридцатое апреля выдалась безлунной и тихой.

Караван полз вдоль левого берега, где течение слабее. Вода отдавала дневное тепло, и над ней слоем по пояс лежал туман, ровный, будто слой молока. Дементий стоял на носу баржи. Смотрел он не вперёд, а вправо, где туман упирался в берег.

После курса Зарецкого гвардейцы различали в темноте то, чего обычный человек не разглядел бы вовсе. Дементий был самым глазастым из них. На реке его зоркость наконец пригодилась.

Сперва он поймал не движение, а перемену. Над ровной кромкой тумана встали тёмные бугры: головы и плечи, четырьмя кучками, через равные промежутки. Самих лодок он не видел, а считать умел и так.

— К бортам, — выдохнул он и тут же гаркнул так, что поднял на ноги бойцов. — К бортам! Справа, четыре лодки!

Вёсла заработали чаще, таиться гребцы больше не стали.

Кто стоит на палубах, они знать не могли.

[1] Выгон — земельный участок, покрытый растущими на нем различными кормовыми травами, используемый как пастбище для скота.

Глава 5

Шестнадцатого апреля в затоне ниже Хвалынска собрались атаманы сразу нескольких речных ватаг.

Местечко было старое, рыбацкое. Изба стояла на сваях, залитых половодьем почти до пола. От мостков до чистой воды оставалось четыре взмаха весла. Лодки поставили носами к воде, чтобы можно было спешно уйти, если мирная беседа превратится в поножовщину. Внутри, в свете двух фонарей под потолочной балкой, стоял устоявшийся за закрытыми окнами запах смолы и вчерашней ухи.

Народу набралось десятка три. Семеро сидели на лавках у длинной стены, остальные встали у дверей, у остывшей печи и за спинами сидящих. Наум Бирюк занял место в торце стола. Лет под сорок, сложённый по-бурлацки, с короткой шеей и рыжими бакенбардами, он сидел вполоборота, готовый вскочить в любую секунду. Двадцать лет во главе ватаги отучают садиться основательно, а те, кто не выучил этот урок, долго не живут.

Заговорил первым однако не он.

— Двадцать пять бочек, — сутулый мужик от печи загнул один палец и на этом остановился. — Уговорено было на сотню в месяц. Привезли только четверть…

— Так и уговорено, — Бирюк на голос не обернулся. — Четверть вперёд, остальное по завершении. Я говорил это дважды. Кто не слушал, пусть теперь не удивляется.

От дверей отделился коренастый мужчина в мокром до колен армяке. Звали его Сафрон Мокеев, и по тому, как перед ним расступились, было видно, что под ним ходит не одна утлая лодка.

— Двадцать пять бочек на две сотни ртов, Наум, — начал он, подходя к столу. — Ты это посчитал раньше меня, я тебя знаю. И раньше меня понял, что мимо нас каждую ночь идёт то же самое горючее, только не бочками, а баржами.

— Понял, — согласился Бирюк.

— И всё равно мы их пропускаем.

— Верно, — равнодушно кивнул Наум.

— Почему?

Бирюк наконец поднял глаза.

— Потому что таков уговор.

Сафрон упёрся кулаками в столешницу и наклонился так, что фонарь высветил ему когда-то сломанную скулу.

— Уговор заключал ты. Не я.

— У тебя свой собственный,