Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

права ступить на него у меня нет. Пока я найду того, у кого это право есть, и объясняю ему, зачем оно мне понадобилось, они снимаются и уходят. Значит, на реке я их не возьму никогда. Сержант тут ни при чём: он исполнил закон, и я на его месте действовал так же. Выходит, мешает мне не человек, а правило, по которому чужой берег для ватаг открыт, а для меня закрыт.

Правило пишет не сержант, значит, и говорить буду не с сержантом.

— Разворачивай, — бросил я Дементию. — Идём в Камышин.

От пограничников ватага может и ушла, от Скальда не ушёл никто, и к полудню ворон нашёл их в затоне за дальним островом, сильно ниже по реке. Разбираться с ними я велел ему самому: силы в этой птице с хорошего Магистра, заклинания у неё мои, а железа в их посудинах довольно, чтобы после Металлического вихря на воде не осталось ни щепки, ни человека.

* * *

Пристань в Камышине была деревянная и чинёная, а городок за ней лежал невысокий, в две улицы вдоль воды и одну поперёк. Княжеский особняк больше напоминал доходный дом где-нибудь во Владимире, и нашёлся он сразу за складами: каменное здание в два этажа, флигель, конюшня и ворота с гербом — три зелёные рогозинки на белом фоне над голубой лентой. Колоритно…

О приёме я не договаривался и о времени не спрашивал. Просто приехал и вошёл как к себе домой.

Дементий ступал за моим левым плечом, юристов я не взял вовсе. Двое караульных у крыльца дёрнулись мне наперерез, посмотрели на Дементия, посмотрели на меня, трезво оценили свои силы и остались на месте. Правильно, «князья приходят и уходят, а я у мамы один». Дворецкий, встретивший нас в сенях, спросил, как доложить, услышал ответ и побежал по лестнице, оступившись на второй ступени. Мы поднялись следом и вошли в кабинет раньше, чем он успел договорить.

Дом внутри был обжитой и небогатый. По стенам лестницы висели старые картины, изображающие виды пристани, на площадке стоял сундук, накрытый ковром, а из глубины коридора тянуло характерными ароматами: в княжеском доме готовили завтрак. Судя по запаху, яичница с беконом.

Князь Гурий Михеевич Обручев стоял у стола в домашнем халате, растерянно сжимая кружку с кофе. Лет под шестьдесят, невысокий, с торчащими вверх волосами на висках вокруг лысины на макушке. Вид человека, поднятого с постели полчаса назад. На стене за его спиной висела карта княжества, пожелтевшая по краю.

Дементий остался у дверей. За весь разговор он не открыл рта, и от него этого не требовалось: хватало того, что он там стоял и угрожающе смотрел на князя, освобождая меня от необходимости делать то же самое.

Хозяин шагнул мне навстречу и указал на кресла.

— Ваше Высочество, какая честь. Прошу, садитесь. Я признаться не ожидал вашего визита. Полагаю, секретарь мой что-то напутал, раступа. Не уведомил о нашей встрече. Давайте я прикажу подать…

— Я постою.

Он сразу понял посыл. Сесть при стоящем госте он теперь не мог, а стоять у себя дома напротив чужого человека — то же самое, что ждать в чужой приёмной. Обручев переступил с ноги на ногу и в конце концов поставил чашку на подоконник, сцепив руки за спиной, потому что девать их было некуда.

— Этой ночью на мой караван напали в двенадцати километрах выше вашей пристани, — начал я. — Одна лодка ушла в протоки на вашем берегу. Ваш пограничный разъезд не пустил моих людей преследовать бандитов, а когда дошёл до стоянки опоздал на полчаса, потому что узнал о ней от меня, а не от вашего Сыскного приказа.

— Позвольте же, — он поднял ладонь. — Мои люди…

— Ваши люди действовали неплохо, — я не дал ему договорить. — Сержант ваш не пустил меня на берег, соблюдая закон. Я приехал не для того, чтобы жаловаться на него.

Обручев моргнул. Похвалы он не ждал, и, потеряв первый заготовленный ответ, второго он подобрать не успел.

— Тогда я, признаться, не вполне понимаю…

— Неделя, — просто сказал я. — Через неделю на вашем берегу не должно быть ни одной стоянки речных бандитов. Ни в протоках, ни на островах, ни в затонах.

Он ждал продолжения. Продолжения не последовало, и в кабинете стало слышно, как во дворе конюх гремит ведром.

— Ваше Высочество, — заговорил он наконец, — у меня дружина в двести сабель, из них половина сидит по деревням. Берегов у меня общей протяжённостью сто сорок километров, если смотреть с обеих сторон Волги. Протоки я весной сам не берусь сосчитать.

— Знаю.

— Так как же…

— Это ваша забота, не моя. У меня девять земель, и берега там подлиннее ваших. Стерегу я эти берега тем, что есть, и не жалуюсь, что людей мало. Вы допустили, чтобы на ваших землях расплодились бандиты, наносящие прямой ущерб моим интересам. Если вы не способны сами разобраться с проблемой, я это сделаю за вас, но мои методы вам не понравятся.

Он прошёлся до дальнего окна и обратно, заметно припадая на левую ногу.

— С чего вы вообще решили, что это разбойники из моего княжества? — он попробовал другую интонацию, помягче. — Они с верхов, с самарских плёсов, с саратовских. Приходят, стоят неделю и уходят. Я их не звал и денег с них не беру.

— Верю.

— Тогда почему спрашивают с меня?

— Потому что берег ваш, Гурий Михеевич. Вы отвечаете за всё, что происходит на территории вашего княжества. Такова ноша государя, и другой у него не будет.

Тогда он зашёл иначе.

— А если я скажу, что на них за пять лет не подал жалобы ни один мой рыбак? Что они наших не трогают? Тут ведь у берегового человека своя арифметика, Ваше Высочество: пока ватага сидит в протоке тихо, холопы с ней уживаются, а тронь её, она вырежет полдеревни, и вдовы придут ко мне бить челом.

— Верю и этому. Ваша арифметика меня не касается. Мою я вам назвал, как и сроки.

Обручев остановился у карты и посмотрел на неё так, будто рассчитывал отыскать там спасительный ответ.

— Есть, знаете ли, такая вещь, как суверенитет, — произнёс он, не оборачиваясь. — Камышин никому не подчинён, и на моей памяти это никто не оспаривал. Обычай тоже чего-нибудь да стоит: такие дела разбирают