Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Под Белгородом, где он брал ряженых в чужой гвардейской форме, было проще: там противник хотя бы притворялся кем-то. Здешние не притворялись никем и дрались отчаянно, без выучки и без надежды. К концу недели Дементий думал о ночных выходах спокойно, как о ремесле, которому обучился и в котором пока не ошибался.

Работа шла хорошо.

* * *

В Угрюм я вернулся к концу первой недели мая, и река отпустила меня почти сразу.

Михаил встретил меня в дверях на своих двоих, качаясь, как матрос в шторм, и с полным намерением идти дальше, чем ему разрешали. Ярослава стояла в трёх шагах позади и ловить его не собиралась, пока он держался. Полчаса я не думал ни о баржах, ни о протоках вовсе.

Потом жена всё-таки взяла со стола переславскую бумагу и прочла её от начала до конца.

— То есть теперь мои Волки по этой бумажке будто бы гоняются за речной швалью, — она не подняла глаз от листа, — а нанял их Великий князь ради развлечения.

— Именно так и записано, а протокол врать не будет, — я улыбнулся. — Смотри, какая большая там печать.

— Прохор… — Ярослава оторвалась от листа и глянула на меня в упор. — Мои люди столько лет зарабатывали себе имя. Штурмовые операции, зачистка укреплений, и ни одного своего, брошенного на поле. А теперь в переславском протоколе стоит, что нас нанимают вместо скоморохов для княжеской потехи.

— В протоколе стоит, что твоя компания получила право высаживаться с оружием на суверенный берег чужого княжества, — я забрал у неё лист. — Такого права нет ни у одной ратной компании Содружества. За такую строчку твой отец отдал бы половину дружины.

— Эту выходку я тебе ещё припомню, — усмехнувшись, Ярослава всучила мне лист обратно и поцеловала, прикусив губу.

Коршунов принёс сводку в понедельник утром и разложил её по привычке картой, а не столбцами.

— За неделю по участку от Камышина до Балакова пусто, Ваше Высочество, — доложил он. — Три стоянки сожжены, четвёртая брошена сама. Часть лодок ушла вверх, за Сызрань, часть людей осела по деревням. Мы им сделали промысел убыточным, ядрёна-матрёна, а убыточный промысел на реке долго не живёт неделю, люди разбегаются сами.

— Причину роста количества ватаг нашли?

— Так точно, — Родион положил передо мной обугленный кусок клёпки с клеймом. — С двух сожжённых стоянок. Бочки казённые, клеймо симбирской топливной базы. Понятно, что могли и перелить, но мы их сразу в нескольких стоянках нашли.

— Дальше.

— Дальше совсем просто. Похоже, что ватагам платят не деньгами, а соляркой. Возит её по берегам человек по фамилии Аксаков, а сидит он на жалованье у князя Киндякова.

Сызрань и Симбирск… Я подошёл к карте.

Складывалось скверная картина. Киндяков стянул бандитскую вольницу к Самарской Луке и кормил её топливом, лодок набралось больше, чем он был способен удержать, часть вышла из-под руки и пошла грабить всех подряд. Под эту раздачу и попали мои баржи. Чужая война невольно втянула в себя и мои интересы, и поначалу лезть в неё мне было не с руки, но так было ровно до того момента, когда погибли люди и исчез мой груз.

— Что будем решать? — Коршунов ждал у карты.

— Будем думать. Неделю назад мы не знали даже, кто нам мешает. Теперь хотя бы есть фамилия.

Ближе к вечеру доложил Германн. Стоимость фрахта пошла вниз впервые с открытия навигации. Страховщики сбавили ставку на суда под охраной, товарищество Сушкова тут же переложило скидку в тариф, и на тонну выходило уже вполне удобаваримо.

Ягужинская прислала подшивку. Три газеты писали, что Великий князь очистил Волгу, четвёртая рассуждала о том, к чему приведёт право высадки на чужом берегу, и рассуждала, к слову, грамотно. Я пролистал и отложил.

Отдельно лежало письмо от Сушкова. Глава товарищества просил держать охрану до конца навигации на прежних условиях, ссылался на общее благо и расписывался так витиевато, что подпись занимала полстроки.

— Вычитать больше не из чего, — Германн подвинул ко мне расчётный лист. — Сто тысяч, снятые с подряда в апреле, так и остались единственным вычетом за сезон.

— Пишите ответ, — я вернул письмо. — Условия те же, срок до ледостава.

Река отняла у меня месяц с лишним и обошлась дешевле, чем я опасался в апреле. Тогда, глядя на балаковский доклад Коршунова, я готовился к возне без конца и края, к дюжине потерянных связок и к тому, что придётся всё-таки лезть на чужие берега силой. Вышло терпимо.

Уланову я отписался неделей ранее. Гвардейцев у меня чуть больше двух сотен, каждый стоит дороже роты, и держать их на баржах до ледостава — расточительство. На воде нужен свой род войск, а не откомандированная пехота: постоянный речной отряд из обычных солдат, свои катера, своя учебная команда, свои лоцманы и штатные гидроманты. Дементий за месяц выучился читать реку, значит, научится и новый полк. Ватаги вернутся, не эти, так другие, и встречать их должен тот, для кого река — служба, а не командировка.

* * *

Ночь на двенадцатое мая выдалась тёплой и безлунной.

Шкипер Влас Рогачёв вёл судно ниже Ахтубинска малым ходом, с тремя баржами в связке. Две были наливные, и на каждой стояло по трое бойцов с волчьей нашивкой на рукаве — тех самых, о которых на реке говорили, что никакие они не наёмники.

Лодки вышли из-под берега на левом повороте, три штуки, низкие, без огней.

Влас ждал, что они станут забирать наискось, чтобы течение само притёрло их к железу, как делают все, и заранее считал, сколько времени у них уйдёт. Лодки встали поперёк течения метрах в сорока и держались там на вёслах, ровно, как на учении.

Потом с них начали стрелять.

Первые пули ушли высоко и щёлкнули по надстройке. Гвардейцы на палубах, несмотря на секундную заминку, опомнились и тут же ответили автоматными очередями, стараясь, чтобы ни одна искра и ни одна раскалённая гильза не упала в ёмкость с топливом. У наливной баржи стрелять нельзя никому, это на реке знает и матрос, и разбойник.

Нападающие опустили стволы и повели огонь ниже, по борту головной баржи, короткими очередями, кучно, в одно место.

Влас