Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Сначала ничего не происходило ещё несколько ударов сердца. Из пробоин било топливо, растекаясь по железу тёмной плёнкой, и шкипер успел подумать, что обошлось. Потом внутри баржи глухо ухнуло, и крышку горловины подбросило вверх.

Воздух над баржей загорелся весь разом.

Огонь встал не столбом, а расширяющимся вверх грибом, и внутри него ещё были видны чёрные обломки настила, поднятые выше мачты. Ночь сделалась жёлтой до самого берега. В этом свете Влас на один удар сердца увидел лодки: гребцов, поднятые вёсла и человека, стоявшего в передней во весь рост, который смотрел на огонь и не садился.

Палубу баржи выгнуло и разорвало по швам вместе со всеми, кто на ней лежал.

Ударом снесло корму с двумя матросами, стоявшими у гака. Стёкла рубки вылетели внутрь, Власа выбросило в дверь и через леер, он ушёл под воду, не успев вдохнуть, и это его спасло: наверху уже полыхало.

Вынырнул он метрах в тридцати ниже, в темноте между двумя пятнами огня. Топливо расходилось по реке широко и горело всё сразу, а пятно росло быстрее, чем плыл человек. Буксир занялся с кормы. Машинная команда наверх так и не поднялась. Вторая наливная взялась через минуту, третья, с солью, догорела до воды к утру.

Первыми к берегу выбрались трое: сам Влас, частично обваренный паром машинист и боец, у которого не работала левая рука.

— Пу-пугали, — заикаясь, сказал шкипер. — Хотели охрану с палубы согнать. Сами себе добычу и спалили.

Ни машинист, ни боец, помогающий ещё одному соратнику вылезти из воды, на его слова не отреагировали.

Другого объяснения у него не нашлось: наливной барже хватает одной пули, и на реке это знает каждый.

Глава 7

Косу ниже Ахтубинска выбрали не за красоту, а за то, что на десять километров вокруг это было единственное место, куда мог сесть вертолёт. Тринадцатого мая, в четвёртом часу пополудни, он поднял над отмелью бурую тучу песка, просел на мягком грунте и стих. Всю дорогу мысль о том, что топливо, которого мне официально не продают, исправно крутит винты, оставалась единственной приятной.

На этом хорошее и кончилось.

Радужная плёнка, растянутая вниз по течению метров на двести, шевелилась у берега вместе с волной. Пахло не рекой, а перегоревшим маслом и мокрой золой. Что осталось от связки барж, вытащили на песок в трёх местах: рваный лист борта, кусок настила с обломанными стойками и кормовой крюк с полуметром троса. Всё прочее лежало на дне или ушло вниз, унесённое течением за ночь.

Дементий встретил меня у самой кромки и доложил, не дожидаясь вопроса. За три недели на реке он огрубел лицом, а теперь у него ещё и сел голос, будто наглотался того же дыма, что стоял здесь до утра.

— Трое, Ваше Высочество. Ерохин, Ушаков, Ратников. Двоих нашли сразу, третьего искали до утра и только недавно обнаружили ниже по течению.

— Все с головной?

— Все трое. Стояли там, когда рвануло. С остальных барж за борт успели уйти почти все.

— Что с ними?

— Пятеро с ранениями, один целый. Трое лёгких, все на ногах. Двое тяжёлых, оба обожжены, их увезли в Ахтубинск той же ночью.

— Живы будут?

— Лекарь сказал, что будут, и добавил кое-что от себя. С такими ожогами человек до берега не доплывает, а эти двое держались, пока не подошла подмога.

— Экипаж?

— Больше половины команды выжило.

Слушая его, я смотрел на песок и считал вовсе не деньги. На одного гвардейца уходят месяцы отбора и тренировок, а также редкие снадобья Зарецкого, что стоят дороже отменного рысака. Да и для самих улучшений подходят далеко не все. Такого бойца не наймёшь взамен на соседнем рынке и не выучишь за квартал. Пуля в нагрудник в упор высекает искры и уходит рикошетом, чужой клинок ломается о Сумеречную сталь раньше, чем достанет до тела, и всё это ничего не значит, когда баржа взлетает на воздух, а вода вокруг горит вместе с ним. Перекроенное тело способно выдержать многое, но оно не бессмертно.

Всё, что до этой ночи забрала у меня река, я сумел записать в столбик допустимых потерь. За троих, чьи имена высекут на стеле памяти, кому-то придётся заплатить своей кровью.

Я присел над листом металла, лежавшим на песке выгнутой стороной вверх. Пробоины шли полосой в две ладони шириной, не выше и не ниже, и было их столько, что края местами сошлись в одну рваную щель. Стреляли, значит, не по палубе, не по рубке и не по людям, а по топливной ёмкости под ногами у людей, и клали пулю к пуле с сорока метров с качающейся лодки. Проведя ладонью по кромке, я порезался об острый заусенец, чего со мной обычно не случалось — металл инстинктивно чувствовал хозяина.

Речную шпану я до этой весны считал помехой, а не серьёзным противником, и основания для этого у меня имелись все. Когда я вёл корпус к Минскому Бастиону, ватага вышла на головной струг каравана, приняв военное судно за жирного купца, и легла почти целиком, не успев толком подняться на борт. Я тогда даже не вмешивался, разобрались без меня. С той поры мерка у меня держалась одна: люди с ножом и багром против тренированных бойцов в Сумеречной стали — это не бой, а так, прополка.

Оценку эту следовало пересмотреть ещё в апреле.

Получивших лёгкие раны держали в палатке выше по косе. Тот, у кого левая рука висела на перевязи, поднялся мне навстречу и вытянулся одной правой, придержав вторую у бока, чтобы не мотнулась. Звали его Никифор Сальников, и говорил он медленно, подбирая слова, потому что за сутки с лишним пересказывал это уже раз шесть.

— Мы ждали, что полезут, как всегда, на абордаж, Ваше Высочество. Стояли по местам. Они не полезли.

— Даже не попытались?

— Так точно. Сразу открыли огонь на поражение. Потом стало светло, как днём, и меня снесло за леер. Вынырнул — вода горит, головного буксира с баржей нет, а они уходили.

— Кто уходил?

— Лодки, — сказал он и посмотрел на реку, будто они всё ещё там были. — Три штуки, вниз, вдоль правого берега. И на ходу постреливали, Ваше Высочество. По воде, по головам. Я Гришку за шиворот держал и нырял с ним, сколько