Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

— Кого-то из них удалось поразить?

— Так точно, Ваше Высочество. Автоматы на дне остались, зато пистолеты при нас. Им пожар больше в глаза слепил, чем помогал, и сидели они в лодках как в театре, а мы в чёрной воде по глаза. Двоих я сам с банок свалил, и Гришка кого-то достал, только он к тому часу уже мало что видел от ожогов. До берега потом добрались и залегли в траву, и лежали, пока лодки не ушли.

— Тела?

— Ищем, — ответил за него Дементий. — Течение здесь сильное, и половодье ещё не сошло. Пока пусто.

Ему важно было, что они с Гришкой отбились, а мне — что стреляли по ним на отходе. Ватага, спалившая собственную добычу, уходит молча и патроны бережёт: с человека, которого ты утопил, не снимешь и сапог, а стрелять ночью по головам — это почти всегда стрелять в молоко. Эти палили, не сбавляя хода. Задерживаться ради выживших им не велели, но и оставлять их живыми, выходит, тоже. Двое или трое из них лежат сейчас где-то ниже по реке, и это единственные люди, способные ответить, кто они такие, потому что мёртвого можно раздеть, осмотреть руки, зубы и клеймо на грудине. Река, увы, унесла их раньше, чем я до них добрался.

Психометриста я привёз тем же бортом, потому что на основе предварительного доклада уже сумел сделать кое-какие выводы. Коршунов выдернул Хоакина из владимирского штаба Стрельцов ночью, и всю дорогу ибериец сидел, вцепившись в скамью, зелёный от болтанки, и всё равно с любопытством поглядывал в окно. На песке он ожил, обошёл вытащенное железо по кругу, присел на корточки у листа лодки и потрогал края пробоин длинными пальцами.

— Пусто, Ваше Высочество, пусто, как в кошельке поэта, — сказал он с сожалением человека, которому не дали заработать. — Железо, изволите видеть, помнит не события, а чувства, и только сильные. Когда в этот борт входили пули, рядом не стояло ни одной живой души. Стреляли издалека, и оно оказалось уничтожено молча, так и не поняв, что с ним случилось.

— А что не молчит?

— То, что человек держал в руках, когда ему было страшно. Страх, Ваше Высочество, лучший из писцов: пишет крупно, разборчиво и без единой помарки.

Я качнул головой.

— И должен предупредить, Ваше Высочество, — добавил он, поднимаясь и отряхивая колени с бережностью человека, отряхивающего бархат, — вещь такого рода читается тяжело. Смерть сидит в железе плотно, как смола в дереве. После подобной работы я сутки ни на что не годен, а однажды в Кадисе меня выхаживали трое суток кряду, и почтенный доктор при мне уже составлял бумагу, в которой…

— Хоакин.

— Молчу. Просто имейте в виду, что молчу я неохотно.

Врал он привычно и без злого умысла, просто потому, что всю жизнь продавал себя дороже, чем стоил, и остановиться уже не мог. Отучать его я не собирался: у меня хватает людей, говорящих только то, что есть, а этот всю жизнь платил вымыслом за место среди высокородных, и такой человек замечает то, чего не видят родившиеся в богатстве.

Дементий принёс автомат, вернее, то, что от него осталось: ствол повело от жара, цевьё выгорело до металла, а ремень оплавился, присохнув к скобе. Сев прямо на песок, Хоакин положил железо на колени и накрыл его ладонями с двух сторон.

Работал он долго. Сначала у него сбилось дыхание, потом задёргалась щека, потом он начал коротко и неглубоко хватать воздух, будто ему давили на грудь. Дважды он вздрагивал всем телом. Стоя рядом, я смотрел, как этот человек проживает нападение, и отворачиваться не стал. Кто-то должен был при этом стоять, а других желающих на косе не нашлось.

Отпустив железо сам, он завалился набок и утёрся рукавом. По верхней губе у него текло, и на песок капало красным. Заговорил он не сразу, и по речи стало видно, чего это ему стоило: ни одного лишнего слова, ни одного украшения, будто на всё прочее сил уже не осталось.

— Лодок было четыре, — выговорил Вела, отдышавшись.

Я ждал продолжения и не сразу понял, что это и есть главная находка.

— Три он видел прямо перед собой, а четвёртая стояла выше по течению, в стороне, без огней. С неё не стреляли. Он посмотрел на неё дважды, и оба раза вернулся к тем трём, потому что опасность исходила оттуда.

— Чем занимались на четвёртой лодке?

— Оттуда подали знак, и все три начали стрелять разом.

Дементий за моей спиной сплюнул, и я его понимал.

— Что ещё?

— Они не подошли, — отозвался Хоакин. — Он ждал абордажа. Он всё время его ждал, потому что до этого всегда было одинаково: лодка притирается, летят крючья, начинается драка на палубе. Вот этого ожидания в железе больше всего.

Ибериец потёр висок и поморщился, будто искал слово на ощупь и всё время натыкался не на то.

— Он не понимал, кто перед ним. До самого конца не понимал. Ожидал ватагу, а увидел профессионалов.

Помолчав, Хоакин добавил уже спокойнее:

— Он злился, что его лишили драки. Это последнее, что там есть. Звали его Сергей Ерохин, — тихо подытожил ибериец.

Я велел дать ему воды и увести в тень.

Ватага лезет на палубу, потому что там лежит то, ради чего она вышла на воду, готовая рисковать головой. Ей нужен ценный груз, и драться она готова ровно до той минуты, пока драка окупается, а дальше разворачивает лодки. Третья баржа в связке шла с солью, горела медленно и догорела до воды только к утру, и всё это время с неё можно было снимать мешки хоть до рассвета. Никто не вернулся. Значит, добро им не было нужно вовсе. Главной целью было уничтожить груз.

— В четвёртой лодке сидел командир, — сказал я Дементию. — Это не разбойники…

Лейтенант молчал, глядя на реку, и по лицу его было видно, что он заново оценивает возникшую угрозу.

— Тогда задача меняется, — отозвался он.

— Верно. До сих пор вы искали стоянку. Теперь ищем нанимателя.

* * *

Повторения случившегося я дождался быстрее, чем рассчитывал.

В ночь на восемнадцатое мая,