Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Не сейчас.

Не на грязных ранах.

Бок я зашивать наглухо не стал. Слишком грязная рванина, слишком много пыли и чужой духовной дряни после когтей Пустого; закрыть такое красиво и плотно значило бы запереть внутри всё, что потом начнёт гнить. Я только стянул пару участков там, где края расходились сильнее всего, остальное промыл и закрыл чистой тканью.

Бедро оказалось проще, чем я ожидал: длинная скользящая рана, неприятная, но без глубокой рванины. Там игла уже имела смысл: несколько стежков, повязка сверху — и можно идти, не превращая каждый шаг в отдельное проклятие. Плечо пришлось перевязать плотнее, грудь — оставить в покое, потому что ушибы лечатся временем, а не героическим ковырянием.

Хана появлялась у входа ещё дважды: первый раз принесла свежей воды, второй — чистую одежду, но внутрь не заходила и глаз не поднимала. Я не возражал. Чем меньше людей рядом с моими ранами, тем спокойнее.

Когда последняя повязка легла на место, я замер, опираясь ладонью о край корыта. Тело дрожало мелко и зло, как перегруженная машина, которую заставили ехать дальше после треска в шестернях.

Живой.

Пока это был лучший диагноз.

С одеждой вышло хуже.

Хана принесла свёрток и оставила у входа, не заходя внутрь. Я подождал, пока её шаги стихнут, развернул ткань и несколько секунд смотрел на добычу с тем спокойным отчаянием, с каким люди обычно смотрят на лекарство, которое точно поможет, но пить его всё равно не хочется.

Кимоно было чистым. Это уже делало его ценностью. На этом хорошие новости почти заканчивались. В плечах оно тянуло, в рукавах явно не знало, что делать с моими руками, а пояс пришлось затягивать так, чтобы вся конструкция хотя бы не пыталась немедленно сбежать вниз.

Сапог, разумеется, не было. С нормальной обувью у этого мира вообще намечались какие-то сложные личные отношения.

Я посмотрел на остатки прежней одежды, на воду, уже мутную от крови и грязи, потом на свои руки. Дрожь почти ушла. Почти. Свет вокруг кожи стал совсем слабым, тонким, как отблеск на металле перед закатом, но не погас.

Ладно.

Для первого дня после смерти я выглядел не самым позорным образом. Уже достижение.

У двери ждала Хана. Стоило мне выйти, как она тут же поклонилась, низко и поспешно.

— Еда готова, господин.

Вот это были лучшие слова за последние несколько часов.

Я кивнул и пошёл за ней.

До дома было несколько шагов. Двор за это время успел стать тише. У ворот уже не стояли двое охранников, слуги разошлись по своим делам — или сделали вид, что разошлись, — и никто не пытался изображать обычный вечер в приличном заведении.

— Мацура? — спросил я, не останавливаясь.

Хана вздрогнула, будто я назвал не человека, а болезнь.

— Ушёл, господин. Охранников забрал. Еду и воду не трогали. Слуг… тоже.

Ну вот и славно.

Значит, местный князёк решил не испытывать судьбу. И правильно сделал: после холма спорить со мной из-за пары охранников, нескольких мешков еды и права держать слуг за горло было бы не смелостью, а плохим пониманием причинно-следственных связей.

Внутри дом оказался именно таким, каким и обещал двор: не богатым по нормальным меркам, но вызывающе сытым по местным. Чистые циновки, низкий стол, закрытые сундуки у стены, глиняная лампа с ровным огоньком. Не дворец и даже не дом зажиточного горожанина, но после улицы, где люди привыкли считать щели в стенах разновидностью вентиляции, всё это смотрелось почти неприлично богато.

Еду поставили быстро. Рисовая каша, миска тушёных кореньев, немного солёной рыбы, вода и ещё одна маленькая плошка с чем-то тёмным и острым на запах. Я не стал уточнять состав. Сначала требовалось убедить тело, что его сегодня не собираются добивать окончательно.

Сел я осторожно, не из достоинства — просто если бы сел как обычно, бок мог высказать своё мнение вслух.

Хана осталась у стены. Руки сложены, голова опущена, взгляд в пол. В доме двигались ещё две женщины, но они старались делать это так тихо, будто любое лишнее шуршание могло стать преступлением.

Я взял первую миску.

После первого же глотка горячей каши организм окончательно вспомнил, что он большой, побитый, зашитый кое-где на живую нитку и почему-то всё ещё работающий. Вспомнил и потребовал продолжения.

Я не стал с ним спорить.

Первая миска исчезла быстро. Вторая — чуть медленнее, потому что бок решил напомнить о себе и потребовал более уважительного отношения к наклонам. На третьей я уже мог думать не только о еде, боли и ближайшей горизонтальной поверхности.

Хана всё это время стояла у стены. Не сидела, не ела, не задавала вопросов и вообще старалась занимать в комнате как можно меньше места. Получалось плохо: напуганного человека всегда видно, даже если он прячется прямо у тебя перед глазами.

Я поставил миску на стол.

— Хана.

Она вздрогнула.

— Да, господин.

— Ты здесь за хозяйством следила?

Женщина замялась, будто пыталась понять, не спрятан ли в вопросе крючок.

— За кухней, господин. За водой. За тем, что в доме. Что принести, что сварить, сколько осталось… такое.

Уже лучше.

— Считать умеешь?

Хана быстро кивнула, потом так же быстро покачала головой.

— Немного, господин. Мешки, кадки, миски, людей в доме. Долги Мацура-сама я не считала. Это он сам… или его писарь, когда приходил.

Писарь. Отлично. Значит, в этой дыре всё-таки водился хотя бы один человек, способный не терять мысль после второго десятка.

— Писарь ушёл с Мацурой?

— Нет, господин. — Хана ответила слишком быстро и тут же испуганно прикусила губу. — Он старый. Нога больная. Мацура-сама его держал для счёта. Рэн… то есть, господин Рэн живёт через два дома отсюда. Если его не забрали.

«Господин Рэн». Прекрасно. В этом поселении даже писарь с больной ногой уже проходил по категории местной знати.

— Потом приведёшь его. Не сейчас.

— Да, господин.

Я вернулся к еде. Коренья почти не имели вкуса, рыба была пересолена так, будто её пытались сохранить до следующего века, зато каша оказалась горячей, густой и честной. Сейчас этого хватало. Тело принимало всё без капризов — как механизм, в который наконец-то начали подбрасывать топливо.

— Сколько людей