Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Поэтому я выпустил рейацу.

Не так, как против Пустого: не вспышкой, не ударом во все стороны и не волной для всего поселения. Я даже не стал толком думать, как именно это делаю; просто направил давление туда, куда смотрел, — на Мацуру.

Воздух вокруг него стал плотным.

Мацура рухнул на колени так резко, что доски крыльца глухо стукнули под ним. Охранникам у ворот и людям у стены достались только крохи этого давления, но после Пустого и этого хватило: широкоплечий охранник согнулся, тонкий побледнел ещё сильнее, одна из девушек тихо вскрикнула и тут же закрыла рот ладонью. Я удержал рейацу узко, не давая ему разойтись по двору. Ломать дворню вместе с хозяином в мои планы не входило.

— Мацура, — сказал я.

Голос вышел низким и тяжёлым. Не громким, но от него дрогнула даже тишина во дворе, а Мацура будто осел ещё ниже, словно каждое слово легло ему не в уши, а прямо на кости черепа.

— Я одолжу у тебя дом. На какое-то время.

Он пытался вдохнуть, но получалось плохо. Пальцы скребнули по доскам, будто тело искало хоть какую-то опору, кроме собственных коленей.

— Сейчас я займусь ранами, — продолжил я. — Когда закончу, тебя здесь быть не должно. Личные вещи заберёшь. Своих головорезов тоже. Еду и воду не трогаешь. Слуги остаются на месте.

Мацура не ответил, только опустил голову ещё ниже, и по тому, как напряглась его шея, стало понятно: слышит, понимает, запоминает.

— Если кто-то попробует забрать еду, воду или слуг, я буду недоволен.

Этого хватило.

Я убрал давление. Мацура согнулся ниже и задышал резко, почти со свистом. Жив. Хорошо.

И всё же, глядя на него, я отметил неприятную вещь: с этим приёмом нужно быть осторожнее. Давление рейацу било не по телу, а по душе, и душу иногда проще сломать, чем кость. Сейчас я придавил его точно до колен, но границу ещё только предстояло почувствовать.

Я повернулся к людям у стены.

— Кто здесь старший по дому?

Женщина сделала шаг вперёд и поклонилась. Остальные остались на месте, не поднимая глаз.

— Я, господин.

Она говорила тихо и ровно, но по сжатым пальцам было видно, чего ей стоит это спокойствие.

— Имя.

— Хана, господин.

— Хана, мне нужно обмыться и обработать раны. Где я могу это сделать?

— За домом есть помывочная, господин. Тесная, но там можно поставить кадки.

— Покажешь. Воду вскипятить, чистую ткань найти и прокипятить отдельно. Ещё принести нож, иглу, крепкую нить, миски и всё, что у вас обычно держат для ран: крепкое сакэ, соль, мёд, травы. Ничего заранее не смешивать и не готовить. Остальное сделаю сам.

— Да, господин.

Хана поклонилась ещё раз и пошла к задней части дома, показывая дорогу.

Далеко идти не пришлось. За домом, рядом с аккуратно сложенными дровами и накрытыми кадками, стояла низкая пристройка из потемневших досок. От неё пахло мокрым деревом, золой и чем-то кислым, старым, хозяйственным.

Внутри оказалось тесно. Для обычного человека — терпимо, для меня — почти насмешка. У стены стояло корыто, рядом темнела полка, под потолком висела связка сухих трав, а пол был выскоблен куда лучше, чем большинство улиц в этом поселении. По местным меркам здесь, видимо, было почти чисто.

Я остановился у входа, примерил взглядом пространство и решил, что полностью закрываться внутри не стану. Если сяду слишком глубоко, вставать потом придётся с помощью молитвы, ругани и, возможно, лома.

— Кадки сюда, — сказал я. — Ткань отдельно. Нож, миски и всё для ран — на полку. Потом все выйдут.

Хана поклонилась и ушла распоряжаться. Люди задвигались быстро, тихо и очень старательно. Никто не пытался задавать вопросов, никто не приближался без нужды. Через несколько минут у входа уже стояла горячая вода, рядом лежала свёрнутая чистая ткань, а на полке появились миски, нож с коротким лезвием, игла, моток крепкой нити, щепотка соли в маленькой плошке, мутная бутылка сакэ, немного мёда и несколько пучков трав, про которые я пока думал только плохое.

Когда последнее поставили на место, я сделал короткий жест к двери. Слуги вышли сразу. Хана задержалась на полшага, будто хотела спросить, нужно ли ещё что-нибудь, но передумала и тоже поклонилась.

— Буду у двери, господин.

— Далеко не уходи.

— Да, господин.

Нож я взял сам. Сначала промыл в кипятке, потом велел принести угли и подержал лезвие над жаром, пока металл не прогрелся как следует. До хирургической стерильности этому было так же далеко, как Мацуре до святого, но это всё равно лучше, чем доверять чужим рукам и чужому пониманию слова «чисто».

Обработку ран я превратил в работу. Не в подвиг, не в испытание, не в красивую сцену для благодарных зрителей, а именно в работу: размочить присохшую ткань, разрезать там, где нельзя отрывать, убрать грязь, промыть, проверить глубину, остановить лишнюю кровь и только потом решать, где стягивать края, а где лучше оставить рану под чистой повязкой. Без помощника было неудобно, зато спокойно. Никто не дышал над плечом, не совал руки куда не надо и не пытался помочь так, чтобы потом пришлось лечить ещё и последствия помощи.

Боль мешала, но с ней хотя бы можно было работать: у неё были место, причина и понятный предел. Хуже была усталость — тяжёлая, вязкая, подбиравшаяся изнутри и всё настойчивее тянувшая меня вниз, к полу и тёплой воде у ног.

Я занимался боком и, чтобы не сосредотачиваться на каждом новом рывке боли, попытался задать пару вопросов о поселении, когда Хана в очередной раз принесла воду. Быстро выяснилось, что для серьёзного разговора момент выбран не лучший: женщина отвечала коротко, смотрела в пол и думала сейчас явно не о картах, соседях и Пустых, а о том, как бы не ошибиться с кипятком и не попасть под новую беду.

Ладно. Вопросы подождут до еды: там хотя бы будет стол, миска и шанс не свалиться лицом в корыто посреди фразы.

Рана на боку наконец очистилась настолько, насколько это вообще было возможно без нормальных инструментов. Я осторожно подвёл к ней тонкую струю рейрёку — не лечить, не сращивать, не закрывать грязь внутри, а только сжать кровотечение и удержать края от лишней дрожи. Тело отозвалось теплом, слишком охотно,