Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Пустой не отставал. В первые мгновения он превосходил меня не техникой, конечно, а чистой физикой: скорость рывка, длина конечностей, масса, привычка к собственному уродливому телу. Он не думал, зато не тратил время на сомнения и не подбирал дозировку силы. Движения были грубыми, но не бесполезными: после первых промахов размахи стали короче, удары прямее, а траектория — злее. Инстинкт работал за него лучше, чем у некоторых разумных бойцов работает голова.

Хорошая новость была в том, что голый инстинкт всё равно остаётся инстинктом. Он давит, хватает, режет путь, пытается прижать к препятствию. Это опасно, пока ты медленнее, но читается.

Я перестал спорить с телом и начал калибровать его под реальный бой. Не «сильнее», а точнее: ступни — меньше силы, больше сцепления; корпус — плотнее; плечи и спина — принимать удар не жёстко, а с разворотом. Главное — дыхание: стоило ему сбиться, и рейрёку тут же начинала идти рывками.

Пустой ударил справа. Я видел атаку заранее и успел сместиться, но тело ещё не до конца слушалось в нужном ритме. Вместо чистого ухода вышел скользящий приём удара на плечо и корпус. Меня всё равно швырнуло к земле. Я ушёл в перекат, поднялся уже на следующем движении и отметил: бедро горит, плечо ноет, бок кровит, но баланс стал лучше.

Пустой снова закричал. Теперь я поднял верхний слой раньше, не дожидаясь полного удара. Защита легла плотнее, звук прошёл через неё, но не вцепился в мысли. Мир не просел, ноги не подломились.

— Ага, — выдохнул я. — Один пункт настроек найден.

Он прыгнул. Я не стал встречать массу в лоб: бессмысленно спорить с падающей тушей, пока тело не откалибровано. Вместо этого шагнул под угол, принял край удара на предплечье, развернул корпус и дал твари пройти чуть дальше, чем она рассчитывала. Пустой промахнулся не полностью, лапа всё равно царапнула грудь, но теперь уже я выбрал цену, а не он.

Ответный удар пришёлся ему под нижний край маски: не сильнейший, не решающий, зато проверочный. Я хотел понять плотность, отклик, болевые точки, реакцию на рейрёку. Маска глухо стукнула под кулаком, тварь дёрнула головой и сразу ударила другой лапой. Быстро, быстрее, чем выглядело со стороны.

Я ушёл назад, но намеренно оставил ему ощущение, что он почти достал. Пустые глазницы ничего не выражали, зато тело сказало достаточно: он повёлся. Голод любит близкую добычу. Если чуть-чуть дать ему почувствовать успех, он полезет глубже.

Так и вышло.

Пустой навалился серией ударов, и я отступал вверх по улице, не просто уходя, а собирая его ритм: широкий замах после короткого рывка, пауза на развороте левой лапы, провал корпуса при попытке схватить, слабая устойчивость на задней конечности после прыжка. Он был силён, быстр и опасен, но очень прямолинеен.

Через несколько обменов тело начало попадать в нужный темп. Не идеально, но достаточно, чтобы бой перестал быть лотереей с моими рёбрами в качестве ставки.

Пустой бросился вперёд, пытаясь прижать меня к стене дома. Я дождался последнего шага, ушёл не назад, а внутрь и в сторону, под его лапу, и ударил основанием ладони в сустав. Не туда, где крепче, а туда, где движение уже взяло на себя вес. Лапа подломилась, тварь провалилась ниже, а мой следующий удар вошёл ей в бок.

Не кулаком отдельно — всем телом через кулак.

Пустого впервые отбросило по-настоящему. Он проехал по земле, вспарывая пыль длинными конечностями, и врезался в стену дома на верхней окраине. Доски треснули, внутри кто-то завизжал.

— Дома жалко, — выдохнул я и сам удивился этой мысли. Если во время драки с монстром я уже думаю о сохранности инфраструктуры, значит, нервная система вернулась в рабочее состояние.

Пустой поднялся медленнее. На маске появилась трещина. Не от одного удара — от всего сразу: камня, столкновений, давления и, возможно, от того, что моя рейрёку действовала на него не так, как обычная грубая сила. Он зарычал низко и злобно, уже без прежней уверенности.

Вот теперь бой начал становиться моим.

Я сделал шаг вперёд и заметил свет.

Сначала решил, что показалось. Кожа на руках едва заметно светилась, будто под ней тлели золотые угли. Воздух вокруг пальцев дрожал, пыль у ног медленно расходилась в стороны. Это не было кидо, не было техникой и уж точно не было шикаем. Скорее тело, душа и разум на пару секунд перестали спорить, кто главный, и сработали вместе. Излишек силы не расплескался в стороны грязной волной, а вышел светом.

— О как, — тихо сказал я. — Это уже интересно.

Пустой отшатнулся. Совсем немного, но я увидел. Свет ему не нравился не потому, что был ярким: он причинял боль. На груди твари, там, куда пришёлся мой удар, плоть потемнела и начала пузыриться, будто её обожгли кислотой.

И в тот же миг изменилось поселение.

Я не сразу понял, что именно произошло. Просто тишина перестала быть мёртвой. Внизу кто-то резко вдохнул, кто-то всхлипнул, кто-то поднял голову. Давление Пустого, которое держало людей в пыли и не давало им даже закричать, будто сорвали с улиц одним движением. Не весь страх исчез — страх остался, куда ему деться, когда рядом голодная белая тварь. Но тот липкий ужас, который прибивал к земле и глушил волю, начал исчезать почти сразу, стоило свету выйти из моего тела.

Люди смотрели наверх уже не просто на бой и не просто на чужака, который почему-то ещё жив. Они смотрели на свет, и в этих взглядах появлялось что-то такое, от чего мне стало не по себе сильнее, чем от очередного удара. Страх смешивался с облегчением, облегчение — с тихим, почти детским изумлением. Они не понимали, что видят, но души, кажется, поняли раньше голов.

Потом Пустой бросился снова, и размышлять о чужих религиозных переживаниях стало некогда.

Теперь он уже не был равным противником даже на уровне опасной неизвестности. Тело попало в ритм, рейрёку легла ровнее, а его прямолинейность стала слишком заметной. Он всё ещё мог убить, если дать ему попасть чисто, но это «если» быстро уходило всё дальше от реальности.

Пустой ударил сверху. Я сместился на полшага, пропуская лапу мимо плеча, и ударил в открывшийся бок. Свет вспыхнул на костяшках. Плоть зашипела, тварь взвыла и тут же попыталась достать меня второй