"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Слушайте. — Он развернулся вполоборота. — А он там вообще живёт?

— В смысле? — не понял председатель.

— В прямом. Он там ремонт делает. Он там яму копает. Я мимо езжу, я вижу. — Лобанов говорил спокойно и на Ганина не глядя. — Дом дали под жильё. Если человек в нём не живёт, а обследует, — может, ему и не надо? У нас очередь. У нас Гнидин пятый год.

— Я в нём живу.

— Ты в нём ночуешь.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. — Лобанов кивнул на бумагу. — Тут вон его подпись стоит. Гнидина. Он тебе, знаешь, что подписывал? Он тебе подписывал, что дом негодный.

В кабинете задвигались.

Это был выход, и его увидели все одновременно, и всем сразу стало легче, потому что разговор ушёл от акта тридцать первого марта туда, где никому ничего не грозило.

Я встал.

— Аркадий Павлович.

— Что ещё?

— Вы Гнидина в это не тащите.

— Кого?

— Гнидина. Он на этот дом пять лет пишет. Он вам подпишет что угодно, хоть за, хоть против, и вы это знаете не хуже меня.

Лобанов повернулся ко мне.

— А что я такого сказал?

Ответить я не успел, потому что зазвонил телефон.

Телефон в кабинете стоял один на весь колхоз, звонил редко, и, когда звонил, всё останавливалось. Председатель снял трубку и немедленно заорал в неё, что машина ушла в семь утра, и что если её там нет, то он не знает, где она, и пусть смотрят у себя.

Разговор занял минуты четыре.

Когда он положил трубку, заседание было кончено.

— Ладно. — Аркадий Павлович ни на кого не смотрел. — Поручить Тимофееву разобраться. Гена, запиши: поручить. Всё, товарищи, я в район в четыре.

Все встали.

Ганин стоял со своей бумагой посреди кабинета и ждал, что ему что-нибудь скажут.

Ему ничего не сказали.

Гнидин поймал меня у крыльца конторы.

Новость дошла до него быстрее, чем я успел выйти, и я даже не стал прикидывать, кто донёс, потому что доносить тут было некому: в кабинете сидело девять человек, и у восьмерых были жёны.

— Мне сказали, ты за меня заступался.

— Я за тебя не заступался.

— А чего делал?

— Не давал тобой размахивать.

Гнидин посмотрел на меня, и я по его лицу увидел, что сказал не то.

— Ну и зря. — Он сплюнул под ноги. — Пусть размахивают. Мне не жалко. Мне дом нужен, Петь.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь.

Он пошёл через дорогу, и на середине обернулся.

— Ты ему скажи, — крикнул он, — пусть яму копает поглубже! Мне пригодится!

И засмеялся, и было слышно, что смеётся он не над Ганиным.

Вечером я пошёл домой другой дорогой и завернул на Новую.

За забором летела земля.

Он копал.

Яма была уже по грудь, и он в ней стоял и выкидывал наверх лопату за лопатой, и делал это иначе, чем в субботу, — с ноги, с каблука, ровно.

Свет он вынес из окна на проводе и повесил на кол.

Плечи у него облезли лохмотьями, и он поверх всего этого надел рубашку и закатал рукава, и рубашка была уже не белая.

— Здорово.

Он выпрямился.

— Здравствуйте.

— Мужики говорят, ты второй акт писать будешь.

— Нет.

— Почему?

— По этому вопросу мне писать больше некуда. Правление рассмотрело и поручило Тимофееву. Я жду решения Тимофеева.

Я закурил.

Ждать решения Тимофеева можно было до конца жизни, и он этого пока не знал, а сказать ему сейчас было всё равно что объяснить пацану про деда и мешок.

— А яму зачем копаешь? Ты ж решения ждёшь.

— Одно другому не мешает.

Он воткнул лопату и вылез, и стал искать воду.

— Слушай. — Я стряхнул пепел через забор. — А чего ты заявление не написал? Написал бы: так и так, прошу выкопать яму. Тебе бы её, может, и выкопали.

Ганин попил и поставил ведро.

— Заявление — это просьба, — сказал он. — Я не прошу. Я фиксирую.

Я стоял и курил.

Он вытер лицо рукавом и посмотрел на меня, и в первый раз за эти дни лицо у него сделалось не деловое, а какое-то другое.

— Спасибо вам.

— За что?

— За сегодня. Про Гнидина.

— Я не за тебя.

— Я знаю. Но всё равно спасибо.

Он полез обратно в яму.

Я постоял ещё немного, докурил и пошёл, и уже от угла слышал, как там за забором ровно, через равные промежутки, ударяет о землю штык.

Дома мать спала.

Я поел холодной картошки прямо из чугунка, стоя, и подумал, что смешной человек оказался упрямым, а это, вообще-то, редкость: смешные обычно ломаются на второй день, потому что им невыносимо быть смешными.

Потом подумал, что вторник — это