"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

вырвался из ноздрей, словно тот тоже страдал. Владимир перехватил её коня под уздцы, потянул резко, хмурясь, как будто спорил не с животным, а со всеми бедами этой дороги, с ливнем, с усталостью, с немеющими руками.

— Вот так. Он понял. Теперь сама, — он резко отпустил повод, взгляд бросил коротко, как приказ.

— Я стараюсь! — раздражение вырвалось у неё слишком резко, звук резанул по уху и ей самой.

— Тише! — он снова оглянулся, в голосе сквозила сдержанная злость. — Лес глухой, но звук идёт.

— Я не кричу, — сказала она сквозь зубы, но голос всё равно дрогнул, словно ветка в ледяном ветре.

— Кричишь, — бросил варяг сзади, его слова прозвучали тяжело, без участия, словно камень в грязи. — Нам всем слышно.

Она зажала рот губами, крепко, до белых костяшек пальцев, — «Если бы вы знали, как мне больно», — мелькнуло у неё в голове, но вслух не сказала, не сейчас, некогда — лошади топтались, грязь чавкала всё сильнее.

Владимир снова повернулся вперёд, лицо его сжалось, будто внутри что-то горело, но снаружи — только холод, только путь и мрак:

— Двигаемся! До сухой тропы ещё верста, — прозвучало это тяжело, как приговор, и треск веток под копытами стал вдруг громче, будто сама дорога слушала их голоса.

— Верста? — один из варягов протянул эту меру расстояния с долгим выдохом, голос его был груб и растянут, будто сама дорога в грязи. — Ты сказал — чуть-чуть.

— И что? Чуть-чуть — это пока не сдохли, — отрубил Владимир. Слова его звучали сухо, жестко, будто лязг металла в темноте.

Кира перехватила поводья, плечи у неё ссутулились под мокрой тканью, всё тело ныло, словно каждая мышца сдалась. Братислав начал ворочаться, маленькой головкой ткнулся ей в ключицу, скользнул щекой по её шее.

— Он проснётся.

Варяг, который ехал ближе всех, хмыкнул, фыркнул носом — не то усмешка, не то усталость:

— Пусть просыпается. Главное — не орёт, — ответил он, даже не повернув головы, смотря прямо перед собой, будто боялся встретиться с её взглядом.

— Он не орёт, — она резко, почти с вызовом. — Он никогда…

— Кира, — перебил её Владимир. — Сейчас не время, — голос его стал низким, тяжелым, будто навалился на неё всем своим весом.

— А когда? — она сорвалась почти непроизвольно, слова вырвались сами, горячие, наполненные усталостью и страхом. — Когда мы провалимся в болото? Или когда нас найдут? Или когда он простынет?

— Достаточно, — сказал он глухо, почти не поднимая головы. — Я не спорю с тобой. Просто… едем.

Она отвернулась, шмыгнув носом, холодный воздух резал ноздри. Губы стали солёными, будто сама злоба просолила их изнутри.

«Если бы хоть раз он сказал нормально… хотя бы раз…».

Но Владимир уже снова был впереди — тёмная, плотная фигура между сырых сосен, в мокром плаще, с которого тяжело клубился пар. Он будто растворялся в тумане и снова выныривал, становясь для неё и опорой, и стеной.

Через какое-то время тропа стала плотнее, под ногами лошадей почва перестала чавкать, земля приподнялась, но сам лес сжался, стал теснее, злее. Ветки били по плечам, цеплялись за плащ, стягивали с головы капюшон. Один из варягов не выдержал:

— Княже… может, обойдём? Тут же не пройти, клянусь… — он говорил сипло, задыхаясь, будто сам воздух был густым, как мёд.

— Пройдём, — отрезал Владимир, его голос в этой сырой тьме звучал, как удар по кованой двери. — Это короткий путь.

— Сомневаюсь, — пробурчал варяг, оглядываясь, пряча глаза.

— Я не спрашиваю, сомневаешься ты или нет, — сухо бросил Владимир, даже не оборачиваясь.

— Да ладно тебе, мы же…

— Тихо, — выдохнул он, не повышая голоса, но так, что стало ясно — спорить бессмысленно. — Лошадей не роняйте. Если кто-то свалится — всё, конец. Тут топь рядом.

Кира подалась вперёд, напряжённо выискивая глазами то самое «рядом»:

— Топь?

— Да. Но не здесь. Справа. Так что не смещайтесь, — голос Владимира был низким, будто говорил не людям, а самой дороге.

— Я не вижу, где право, где лево, — сказала она, сжав поводья так крепко, что пальцы затекли. — Тут всё одинаковое.

— Просто держись за мной, — коротко бросил он через плечо.

— Я держусь. Я что — не держусь? Я с ночи держусь, как могу, и…

Он резко повернул голову, лицо в свете дрожащего факела казалось вырезанным из камня:

— Хватит. Если начнёшь нервничать — конь почувствует, — голос был твёрдым, как сухой сучок.

— Он уже чувствует, — сказала она устало, будто сама уже была на грани. — Мы все чувствуем.

Варяг позади, чуть наклонившись к соседу, тихо пробурчал:

— Ссоры начали… нормально. Значит, живы.

— Тсс, — прошептал другой, едва различимо, будто боялся потревожить сам воздух.

Они двигались дальше — медленно, мучительно, каждый шаг отзывался глухой болью в суставах. Грязь засасывала копыта, хлюпала, словно живая, и даже ветер, казалось, дышал с усилием. Кира чувствовала, как тело ломается изнутри, как мышцы сводит от холода, как спина жжёт под мокрым плащом. Братислав тихо заскулил, тонко, жалобно, будто сонный зверёк, уткнувшийся в её грудь.

— Ш-ш-ш… — она покачала его прямо в седле, пальцы дрожали от усталости. — Ну прошу… прошу тебя… — голос сорвался, почти шёпотом.

— Он хочет есть, — сказал Владимир, не оборачиваясь, ровно, спокойно, как будто сообщал о погоде.

— Я знаю! — сорвалось у неё с такой силой, что лошадь под ней дёрнула ухом. — Я знаю, что он хочет есть! Что мне делать, остановить всех?! — слова вылетали горячими, обожгли язык.

— Я не говорил остановить. Я сказал — он хочет есть, — прозвучало холодно, как хруст под ногой в мороз.

— Спасибо. Очень полезно, — она выдохнула сквозь злость, почти со смехом, но в голосе её не было ничего смешного.

— Кира…

— Что?! — она рванулась, будто от удара.

Он всё же повернулся; лицо его было хмурым, бледным, с усталым блеском в глазах, и пар от дыхания стлался между ними, будто дым от углей.

— Ты держишься. Хорошо держишься. Но не срывайся сейчас. Нам ещё половина пути, — сказал он тихо, но твёрдо, будто заставлял её снова вцепиться в жизнь.

Она