Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Но никто не вошёл.

Только ветер. Холодный, живой, несущий запах снега и дыма.

Она снова опустила голову, лоб коснулся шкуры. Мех был мокрым от слёз, лип к коже.

— Завтра… — прошептала она, еле слышно. — Завтра я смогу… сейчас — нет. Сейчас я… я не могу.

Из темноты донёсся тихий, детский звук — короткий соп, негромкое дыхание. Братислав перевернулся, прижал кулачок к щеке.

Кира повернула голову к нему. В полумраке виднелся маленький комочек на мехе, укрытый до ушей, — живое тепло, последнее, что у неё осталось. Она потянулась, медленно, чтобы не разбудить, и положила ладонь ему на спину. Тонкое дыхание под пальцами — ровное, доверчивое — чуть дрогнуло, словно ответило.

— Ты есть, — прошептала она едва слышно, губы почти не двигались. — Ты один.

Слова повисли в воздухе, как клятва, как последняя нить, удерживающая её в этом мире. В груди снова что-то рвануло — не боль, а будто сердце споткнулось и упало.

«Живи ради него. Только ради него. Всё остальное — ложь. Всё остальное — сделка».

Она закрыла глаза, пальцы вцепились в шкуру так сильно, что ногти заскрежетали по жёсткому ворсу. Колени подались вперёд, дыхание стало неровным, коротким. И она снова заплакала — без звука, без воздуха, так, что дрожали рёбра, и каждая судорога отзывалась болью в животе. Плечи ходили, как будто она сдерживала крик. Горячие слёзы падали на мех, впитывались, исчезали.

Так продолжалось долго — до тех пор, пока дыхание не стало едва слышным, а сил не осталось совсем.

Рассвет скользнул под полог шатра осторожно, едва заметно — будто туман, который проникает в щели, не тревожа ни воздух, ни покой. Лёгкий свет расползался по тканям, ласкал обвисшие складки, цеплялся за медные чаши, за скрученные ремни и за лицо Киры. Она не моргнула. Глаза были раскрыты — не от отдыха, а от того оцепенения, что приходит после долгой бессонницы. Под веками темнели синие круги, и даже в профиль в её чертах читалась усталость — та, что наваливается после ночи, в которой не случилось ничего хорошего.

Она лежала на боку, подбородок уткнулся в согнутую кисть. Простыня мятая, меховой ковёр сбился к ногам. В шепоте рассвета слышался тонкий скрип верёвок, тугой запах сырого полотна, остужающий и чужой.

Кира поднялась неохотно, каждое движение казалось лишним, как у актёра, повторяющего выученную роль. Она опустила ноги на тёплый ковёр, медленно встала. Слабый хруст раздался в колене, и на миг по губам скользнула гримаса боли, но она тут же исчезла.

Умывальный сосуд стоял у самого входа. Она плеснула себе в лицо ледяной водой — резкое, чужое прикосновение, от которого обычно перехватывает дыхание. Но теперь ничего не изменилось. Ни дрожи, ни испуга — только капли, бегущие по щекам, смешиваясь с застарелыми следами слёз.

Рядом, почти под самым боком, на ворсом плаще спал Братислав. Он свернулся клубком, прижав кулачки к груди, волосёнки спутались на лбу. Кира осторожно пригладила ему плащ, закрыла открывшееся плечо, и какое-то странное тепло — почти забытое — отозвалось в груди.

Шатёр дышал влажностью и затхлостью. За стенкой кто-то возился с бадьёй — слышались приглушённые шаги, тихий плеск. Затем у входа появилась служанка: молодая, неловкая, с дрожащими руками. Она застыла, не смея переступить порог — только смотрела на Киру глазами, полными осторожности и тревоги.

Служанка сжала руки, будто собиралась в них спрятать свой страх. Ткань у воротника была мятая, на запястье блестела тонкая царапина. Она сделала шаг вперёд, но тут же отступила, запутавшись в собственных мыслях и волнении.

— Княгиня… вы… вы звали? Или я… я принесу… — голос её едва держался, дрожал, будто чужой. Она косилась на Киру и тут же отводила глаза, цепляясь взглядом за край ковра, за трещину в полу, за что угодно, только бы не встретиться с этим холодным спокойствием.

Кира подняла взгляд. Медленно, без раздражения, но и без привычного участия. В её лице не отражалось ничего, кроме усталой пустоты. Она смотрела сквозь служанку, как смотрят на далёкий огонь или воду за окном.

— Принеси воды ещё. И хлеб. Для сына тоже.

Голос был ровный, без остроты. Словно все слова раз и навсегда были выучены и теперь сами слетали с губ.

Служанка дёрнула подбородком, потупилась, огляделась — будто искала подтверждение, что не ослышалась.

— Да… да, сейчас. Только… вы ничего…

Она не смогла закончить, запуталась в вопросе. Слишком хотелось понять, почувствовать, что госпожа всё ещё живая, что после такой ночи должно остаться хоть что-то человеческое, хоть крупица эмоций.

Кира не отреагировала на эту попытку. Вдохнула глубоко, посмотрела на спящего Братислава, будто прислушивалась к его дыханию.

— И позови старшего конюха, — сказала она тихо. — Пусть смотрят, чтобы жеребёнок от Вепря не сдох. Ухо опять опухало.

В голосе звучал тот же спокойный приказ, будто речь шла о погоде или смене постели.

Служанка моргнула, будто по щекам её ударили ледяные капли. Не ожидала услышать такое обычное, бытовое поручение после столь странной ночи, когда каждый шаг в шатре отдавался гулом тревоги.

— С… сейчас, княгиня.

Голос её сорвался на шёпот. Она пятясь, чуть не задела мех у порога, запуталась в складках занавеса, исчезла за плотной тканью, едва слышно вздохнув, словно только теперь позволила себе дышать.

Ткань у входа слегка колыхнулась, когда служанка ушла. Воздух дрогнул — будто вместе с ней исчезла и вся дрожащая тревога последних минут. Кира медленно опустилась на лавку у самого очага. Поленья в костре чуть шевельнулись, выдав короткий треск, горячий воздух потянулся вверх.

Она взяла с краю лавки маленькое зеркало, бронзовая окладка была тёплая, потемневшая по краям от времени. Поставила его прямо перед собой, так, чтобы отражение не могло отвернуться. Посмотрела на себя долго, не мигая, будто изучала не своё лицо, а чужую маску.

Сухие глаза, тёмные круги под ними, опухшие веки, губы бледные, потрескавшиеся. Волосы разметались, одна прядь прилипла к виску. Кира почти не дышала — казалось, если вдохнуть глубже, всё это хрупкое равновесие рассыплется.

— Ну и что? — прошептала она в зеркало. Голос едва слышен, но внутри раздался отчётливо, как крик на пустой улице. — Что изменилось?

В этот миг по полу прошёл тяжёлый, чуть шаркающий шаг.