"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

на покос по разнарядке. Они стояли с граблями, с вилами, с узелками, в платках, повязанных до бровей, и переговаривались тем ранним голосом, каким говорят до восхода.

Прохоров опустил задний борт.

В кузове стояли скамейки.

Две скамейки, из бруса, приваренные к дугам по бортам, свежие, с некрашеным деревом, и от сварки ещё шёл запах.

Бабы остановились.

— Это чего?

— Сидеть, — отозвался Прохоров.

— А раньше как сидели?

— А раньше на полу сидели.

— Ну и хорошо сидели.

— Хорошо, — согласился Прохоров. — Теперь будете лучше.

Они полезли в кузов, устроились и всю дорогу обсуждали скамейки: удобно ли, не занозисто ли, надо ли подложить мешок и зачем это вообще сделали именно сейчас, если двадцать лет не делали.

Про Веника не догадался никто.

Даже я узнал только через неделю, случайно, от Сомова: тот две бумажки из ганинской тетрадки взял, поворчал и молча отдал Мещерякову, а Мещеряков за вечер приварил.

Про борт, кстати, тоже сделали. Запор поставили.

Косить пошли четыре косилки.

Я работал на своём ДТ, только не с плугом и не с культиватором, а с граблями — тракторными, ГВК, шестиметровыми, — и работа моя начиналась не сегодня, а завтра, когда подсохнет валок. А сегодня я утром помог с косилками, а потом меня определили на подвозку, и я до обеда возил воду, солярку и людей.

Луга у нас за речкой, в пойме.

Это и есть самое лучшее, что есть в наших местах: километра четыре ровного, с редкими кустами тальника, с озерцами-старицами, и трава там по грудь, и в ней всё вперемешку — пырей, вика, донник, — и когда её кладут, запах поднимается такой, что первые полчаса ходишь пьяный.

К девяти солнце встало по-настоящему.

К одиннадцати началась жара, и с жарой пришли оводы.

Овод у нас в пойме особенный: здоровый, серый, бесшумный и совершенно бесстрашный. Он садится на спину между лопаток, куда рука не достаёт, и вцепляется так, что через рубаху не помогает.

Бабы гребли и матерились на оводов.

Мишка воевал с ними лично.

Он снял рубаху, обвязал голову полотенцем и ходил с веткой, и каждые две минуты кого-нибудь бил — себя, соседа, воздух, — и сообщал результат.

— Двенадцатый!

— Мишк, ты считаешь, что ли?

— А то. У меня рекорд с прошлого года — сорок один за смену.

— Врёшь.

— Сорок один, — стоял на своём Мишка. — И это без тех, которые улетели.

Бабы шли за граблями цепью.

Работа у них была такая: подгребать огрехи, обкашивать кусты и вершинки, куда косилка не влезает, и сгребать вручную то, что осталось по кромке. Восемнадцать человек растягивались метров на двести и шли ровно, и со стороны это выглядело красиво, а вблизи — это восемь часов с деревянными граблями на жаре.

Часа в одиннадцать они запели.

Пела сначала одна, потом три, потом почти все. Пели не для кого-то и не потому, что весело, а потому что так легче идти: под песню рука сама попадает в такт, и время сокращается.

Мужики на косилках их не слышали из-за моторов.

Я слышал, потому что возил воду и как раз стоял с флягой у кустов.

Веника поставили подгребать.

Это самая простая работа на покосе и самая нудная: идёшь за граблями и подгребаешь то, что осталось, деревянными граблями, восемь часов подряд.

Он пришёл в кирзачах, в брюках и в белой рубашке с закатанными рукавами, и его сразу отправили к бабам, и бабы его приняли, потому что бабы принимают всех, кто молчит и работает.

Работал он ровно и медленно.

К обеду у него на обеих ладонях сошла кожа — между большим и указательным, где черенок ходит.

Он никому ничего не говорил.

Заметила Прохорова, отобрала у него грабли, посмотрела на руки и молча дала свои рукавицы, старые, с дырой на большом пальце.

— Спасибо. — Ганин надел. — А почему у вас с собой две пары?

— А потому что одну всегда кому-нибудь отдам.

Он подумал и полез в карман за тетрадкой.

— Ты чего пишешь?

— Что рукавиц не выдают.

— Батюшки. — Прохорова сплюнула. — Их с семидесятого не выдают.

— Вот я и пишу.

Санька Кузнецов вышел работать на второй день.

По документам его уволили двадцать шестого мая, а приехал он одиннадцатого июня, и куда делись две недели, у нас спрашивать не принято. Отгулял он три недели, и дальше ему стало нечего делать: к дояркам ходить рано, в город ехать пока не собирался, а сидеть дома, когда полсела в поле, у нас не принято даже в отпуске.

Он пришёл на стан утром, в старой отцовской рубахе, и сказал Лобанову, что хочет на волокушу.

Лобанов посмотрел в тетрадь.

— Оформлять будем?

— Оформляй.

И всё.

К обеду он работал третий час и работал хорошо, спокойно, без надрыва, и его никто не трогал, и он никого.

Обедали в час, у речки, в тени.

Привезли в бидонах суп с бараниной, кашу, хлеб, зелёный лук пучками, огурцы и три фляги молока, холодного, из погреба.

Я съел две миски супа, полторы каши, шесть кусков хлеба и выпил кружки четыре молока.

Потом лёг на спину прямо в скошенное