Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Требует, чтоб выдали Рогнеду.

Тишина натянулась в светлице, тянулась пронзительно, будто тонкая нить, готовая вот-вот оборваться. Даже дыхание стало слышнее. Веретено в руке девушки, которая сидела у очага, медленно замерло, скользнув по ладони, нить оборвалась на полу.

— Кого? — Кира едва выговорила, голос утонул в тишине, как в снегу.

— Дочь полоцкого князя Рогнеду, — он сглотнул, голос стал сдавленным, лицо вытянулось. — Сватался, а ему… отказали. Вот теперь… говорит — возьмёт сам.

Кира не шелохнулась. Лицо оставалось ровным, словно высеченным из льда. Только рука, на которой она опиралась, слегка дрогнула, пальцы соскользнули по краю стола.

— Под стенами, значит, — её голос прозвучал глухо, будто издалека. — Идёт бой?

— Пока нет. Только окружили, — торопливо ответил гонец, взгляд его метался по комнате, как ищущий укрытия зверёк. — Город держится, но… там страшно, княгиня. Народ мечется, ворота закрыты, не выпускают никого. Ночью слышно крики. Говорят, князь приказал никого не выпускать.

— Он сам сказал это? — Кира наклонилась чуть вперёд, голос её стал тихим, почти шёпотом.

— Сам. Перед всеми, — гонец шумно выдохнул, вытер губы рукавом, оттёр грязь со щёк. — Стоит под знамёнами, не уходит. Сказал: «Кто прикроет — сожгу».

Кира качнулась, еле заметно. Пальцы её вцепились в край стола, ногти побелели. Кормилица в углу перекрестилась, прижала Братислава крепче к груди, лицо её вытянулось, взгляд стал стеклянным.

— Сколько дней уже? — Кира смотрела сквозь гонца, будто за его спиной, в невидимую пустоту.

Гонец не сразу ответил, пересохшим ртом водил языком по губам.

— Три, может, четыре, — пробормотал он. — Дорога вся в грязи, трудно было добраться. Мы шли… — он запнулся, сглотнул, взгляд его прыгнул в пол, — спешили.

Она коротко кивнула, будто внутри себя что-то решала или принимала.

— Кто с ним?

— Варяги. Его старшие. С Фарлавом, с Добрыней… все свои при нём. Много воев. Полоцк не выдержит, княгиня. Да и… — он осёкся, опустил голову.

— Что? — Кира резко вскинула взгляд, глаза её вспыхнули.

— Говорят, — выдохнул гонец, будто боялся даже повторять, — он сам кричал под стенами, что если не выдадут её, войдёт и возьмёт, как трофей. При всех. Люди не знают, что делать. Все напуганы.

Кира шагнула назад, задела плечом стену. Несколько секунд дышала тяжело, губы разом побелели, грудь резко вздымалась и опадала, будто она только что пробежала по снегу.

— Выйди, — тихо произнесла она, голос был ровный, почти ледяной.

Гонец не сразу понял, замер, глядя на неё.

— Что?

— Выйди, — повторила Кира, теперь голос прозвучал твёрже, разрезал воздух. — Пей, ешь. Потом придёшь к посаднику. Всё расскажешь, что сказал мне. Только… про трофей молчи. Понял?

— Да, княгиня, — гонец выдохнул, низко поклонился, ноги у него подкосились, он схватился за косяк и выбрался из светлицы, дверь за ним хлопнула с глухим стуком.

В светлице снова повисла тяжёлая тишина. Только веретено скатилось с лавки, глухо ударилось о доски, покатилось в сторону.

Кира не стала возвращаться на лавку — опустилась прямо на пол, к стене, обняла руками колени. Глаза её остались открытыми, уставились в мутное стекло, за которым Волхов тяжело темнел, словно свинец.

«Ты идёшь туда не как князь. Как палач».

Кормилица медленно положила Братислава в кроватку, укутала его, затем осторожно подошла к Кире, присела рядом, робко коснулась её плеча.

— Княгиня… не плачь, не надо, — тихо прошептала она, тянулась поближе, будто могла своим теплом что-то изменить. — Может, всё не так… может, весточка путает…

— Нет, — Кира покачала головой, слова звучали глухо, без силы. — Всё так. Я его знаю.

— А может, он по праву… — кормилица запнулась, взгляд её заметался, — ну, как у князей… — голос её оборвался под тяжёлым, холодным взглядом Киры.

— По праву? — Кира едва заметно усмехнулась, в этой усмешке звенела горечь. — По праву разрушать чужой дом?

Кормилица отвела глаза, сжала руки на коленях.

— Я не знаю, — едва слышно сказала кормилица. Голос её дрожал, и в нём слышалась неуверенность, простая, животная тревога. — Я просто боюсь.

— Я тоже, — выдохнула Кира, прикрыв глаза на миг. — Но боюсь не за них. За него.

— За князя? — кормилица растерянно вскинула глаза, будто не верила.

— Да, — коротко ответила Кира, провела ладонями по вискам, словно пыталась стереть тяжесть. — Потому что если он войдёт туда… назад уже не выйдет. Не тот выйдет.

Они замолчали. Тишину прорезал где-то вдалеке звон колокольчика — короткий, торопливый, будто кто-то гнал скот с двора. Звук был обыденным, но сейчас в нём что-то тревожило, резало слух.

Кира поднялась, медленно подошла к окну, задержалась у мутного стекла. За ним Волхов стягивался синевой, словно нависало что-то тяжёлое, непроглядное.

— Если осадит Полоцк, — она говорила медленно, каждое слово будто вытягивала из себя, — то завтра будут не гонцы, а беженцы. И кровь пойдёт сюда. По воде.

— Не говори так, — кормилица прижала руку к губам, шёпот вырвался сам собой. — Не накликай беду.

Кира обернулась, смотрела прямо, взгляд её был резким, тяжёлым:

— Это не я. Это он накликает.

Она двинулась к кроватке, медленно поправила мех у сына, посмотрела, как тот спит, дышит ровно, слабо всхлипывает во сне. Лицо Киры стало ещё бледнее, черты заострились.

— Он всё делает ради власти, — слова её звучали тускло, устало. — Только власть теперь как болезнь. Чем больше — тем хуже.

— Может, князь остановится… — пробормотала женщина, с надеждой, будто сама не верила в эти слова.

Кира посмотрела на неё с резкой, горькой усмешкой:

— Нет. Если начал осаду — значит, уже перешёл ту черту.

Пальцы её скользнули по медному кольцу на шее, холодный металл прожёг кожу. Это кольцо она когда-то вернула — тогда оно грело, теперь только тянуло холодом.

«Ты идёшь за славой, а возвращаешься с кровью», — промелькнуло у неё в голове, остро, как удар.

Кира подошла к окну, снова вгляделась в Волхов. За стеклом вода темнела, огонь в светлице мерк. В тусклом, зыбком отражении Кира увидела своё лицо — белое, как у призрака, глаза тёмные, не мигающие, будто чужие.