Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира вдруг тихо рассмеялась, этот смех был резкий, ломкий, словно сухая древесина треснула в печи.

— «Быстро сделали»… — Кира повторила, слова вырвались сипло, будто поцарапав горло. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Людей зарубили. Всех. Только потому, что он… он…

Дружинник перебил, не дав договорить, голос его стал жёстче, будто оправдывал не только князя, но и себя:

— Потому что так надо было. Чтобы дальше было проще.

Кира не отводила взгляда, смотрела в упор, не мигая, будто хотела прожечь дыру в его упрямстве.

— Вы все не понимаете, — проговорила она после долгой паузы, медленно, отчуждённо. — Вы думаете, что он вернётся отсюда таким же.

— А каким же?

— Человеком, — сказала она тихо, в каждом слоге стылая усталость. — Он вернётся не человеком.

Дружинник фыркнул, откинулся на пятки, губы скривились:

— Княгиня, вы потом сами скажете спасибо, что он сильный.

Кира отвернулась, плечи чуть повисли, она крепко вцепилась в край окна, чтобы не видно было, как дрожат руки.

— Иди, — глухо бросила она, не оборачиваясь. — Всё, что хотел сказать, ты сказал. Иди.

Дружинник пожал плечами, в голосе не было ни досады, ни обиды:

— Ну… как скажете. Я ещё зайду, если новые вести будут.

— Не надо, — резко перебила Кира, голос стал острым, как нож. — Пусть теперь приходят другие. Не ты.

Он усмехнулся, на лице мелькнула привычная насмешка:

— Как хотите. Но радоваться надо. Князь ваш — победитель теперь. Не мальчишка. К нему все прислушаются.

Кира медленно повернула голову, взгляд застыл, стал тяжёлым, ледяным.

— А когда он начнёт резать тех, кто прислушивается, ты тоже скажешь, что так надо?

Он не ответил. Губы поджал, взгляд ушёл в сторону, и только шаги по дощатому полу выдали спешку, с которой он хотел оказаться снаружи. Дверь за ним закрылась почти неслышно, без привычного скрипа — щёлкнуло дерево, и в светлице опять воцарилась сдавленная, вязкая тишина.

Братислав сопел в своей кроватке, укрывшись с головой, как будто ни одна тревога не могла пробраться сквозь детское дыхание. В углу слабело пламя, играя по стенам розовыми пятнами, будто и очаг устал и стал холодней.

Кира подошла к окну, ладонь легла на каменный подоконник, от него сразу потянуло стылым холодом. Сквозь стекло Волхов тёк тяжело и тихо, вода казалась тёмной, бездонной, в глубине таилась какая-то угроза, будто сам город дышал чем-то чужим и неведомым.

«Он прошёл ту черту. И я не знаю, кто теперь идёт ко мне обратно».

Страх впервые за много месяцев — не за себя. За него, за того, кто шагнул в темноту, чтобы вернуться другим.

Светлица дышала теплом, но в воздухе чувствовалась та невыносимая тяжесть, которую не разгонишь ни жаром, ни огнём. Между дубовыми стенами, под закопчёнными балками, будто скрывался слой промозглого холода — настойчивый, липкий, просачивающийся под рубаху. Кира сидела на широкой лавке, тесно поджав руки к коленям; пальцы немели, но она не замечала — взгляд упрямо был устремлён вниз, в рассыпавшиеся по полу тени. Сбоку, в низкой детской кроватке, Братислав мирно посапывал — ритмично, чуть посвистывая носом. Его дыхание казалось единственным живым звуком в этой комнате, где трещины в стенах, казалось, тоже дремали.

Дверь повела себя по-хозяйски — короткий, резкий толчок, и вот она уже скользит в сторону, впуская в светлицу острый сквозняк и запах мокрого снега. На пороге возник дружинник — тот самый, что не так давно бросал в комнату короткие слова про кровь на улице. Он тряхнул сапогом, сбивая крупинки снега, и прошёл внутрь, даже не глянув на Кирy, будто всё вокруг было не более чем часть его маршрута.

Лицо его оставалось спокойным, чуть растянутым в уверенной, почти самодовольной улыбке — взгляд живой, прищуренный, словно в нём пряталась мысль, что приносит он в дом нечто необходимое, если не добрую, то уж точно полезную весть.

Он остановился у самого очага, ни на мгновение не замедлив шага, не дожидаясь ни разрешения, ни приглашения.

— Княгиня, — произнёс он громко, с той лишней уверенностью, какой обычно наполняют залы, но не тесные светлицы. Голос эхом отразился под низким потолком. — Есть новое. Из Полоцка опять гонцы приехали.

Кира медленно подняла голову, затенённые глаза чуть расширились. Губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но воздух застыл на вдохе — и слова не последовали.

— Вы… — дружинник сделал маленький шаг вперёд, понизив голос, — вы, княгиня, сядьте, пожалуй, покрепче.

Тяжёлая рука легла на спинку лавки — будто он сам искал опоры в собственной фразе. Кира не шелохнулась. Сидела так же, упрямо сжав ладони, не отводя взгляда от дружинника.

— Говори, — коротко бросила она, голос был усталым, будто проржавевшим от долгого молчания.

Дружинник шумно вдохнул, насмешливо выпятив подбородок, но не для того, чтобы вызвать смех, — будто сам себе требовал мужества.

— Ну… Значит… — начал он, глядя поверх её головы, — вашу княжну полоцкую князь наш увёз. Живую. Целую, если так сказать. Как трофей. Вот так.

Что-то щёлкнуло в тишине, будто в дальнем углу треснул сучок. Кормилица, сжав в руках кувшин, вздрогнула так, что посуда чуть не выскользнула из пальцев.

Кира медленно моргнула, как человек, к которому слова долетают с задержкой — будто сквозь толстое стекло.

— Что значит «трофей»? — спросила она тихо, не сразу найдя голос, и в этом звуке было что-то ледяное.

Дружинник пожал плечами, уставившись в пол так, будто слово его давно стало привычным — не требующим ни объяснений, ни оправданий.

— Ну… как бывает, — протянул он нехотя. — Взял силой. Увёз. Теперь она его. Всё просто.

Кира медленно выпрямилась, спина стала прямой, как струна, а пальцы сжались в костлявые кулаки.

— Ты… — губы пересохли, голос дрогнул, — ты сейчас что сказал?

— Что слышали, — пожал он плечами и чуть скривил губы в короткой усмешке. — Он же предупреждал их. Он же ясно говорил: если не выдадут по-добру, значит сам возьмёт. Ну вот и взял, как обещал.

— Силой? — Кира произнесла это так, будто в горле что-то застряло, будто требовала ещё раз услышать этот ужас наружу.

— Ну а как иначе? — развёл он руками, голос был обыденным, даже усталым. — Она ж сама бы не согласилась. Да что