Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Что? — спросил он, голос стал жёстче, резче. — Что ты так на меня смотришь?

— Ты… понимаешь, что сделал? — она сказала едва слышно, еле открывая рот.

Он шагнул ближе, почти касаясь её плеча, воздух между ними густел от напряжения.

— Я сделал то, что должен был, — голос его гремел низко, по-звериному. — Чтобы все понимали: со мной нельзя играть. Ни один князь. Ни одна земля. Ни одна семья. — Он склонился ближе, лицо стало суровым, тёмным. — Никто.

— Ты… другим стал, — прошептала она, не узнавая свой голос.

— Я стал тем, кем должен быть. Хочешь, чтобы мной вертел каждый, кто захочет? Или ты хочешь князя? Опору? Защитника?

— Защитника? — она глянула прямо ему в глаза, взгляд стал острым, как стекло. — Ты себя защитника видишь? После того что сделал?

— А как иначе, скажи?! Как?! Тебя защищать — это легко? Ребёнка? Новгород? Всю эту землю? Мне что, бегать и просить всех быть добрыми?

— Я не про землю, — перебила она, голос сорвался, стал тоньше. — Я про то, что ты… переступил. И уже не остановишься.

Он выпрямился, плечи расправились, в глазах сверкнул ледяной свет.

— Ну и что? Мне что, сидеть и ждать, пока кто-то меня обдерёт? Это война. Это власть. Такое бывает.

— Но ты изменился, — прошептала она, голос почти сорвался. — Ты жёсткий. Ты… чужой.

— Чужой? Я? После всего, что я делаю ради вас всех?

— Не ради меня, — тихо ответила она, уже не поднимая головы. — Не говори так. Не ради.

Владимир резко подался вперёд, шаги глухо зазвучали по доскам. Он схватил первый попавшийся кубок, тяжёлый, деревянный, с потёками по краю, в котором даже не было капли мёда, и с силой швырнул его о пол. Кубок покатился, подпрыгнул на трещине, звякнул, замер где-то у стены.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — голос стал громче, резче, будто он с трудом сдерживал себя. — Я вернулся домой, я думал… что ты… что ты хоть скажешь что-то нормальное. Тёплое. А ты…

— А ты? — спросила она тихо, не отводя глаз. — Что ты ожидал? Что я обниму тебя после того, что ты сделал?

Челюсть у него задвигалась, лицо стало ещё жёстче.

— Я ждал, что ты поймёшь.

— Я поняла, — ответила Кира. Голос у неё стал вдруг спокойным, почти отрешённым, как у человека, который смотрит на всё со стороны. — И именно в этом проблема.

— Значит, так? — сказал он очень тихо, будто слова резали горло. — Значит, мы теперь вот так будем?

Кира шагнула назад, не отступая, а словно отделяя себя, ставя между ними пустоту, чтобы не задохнуться.

— Я не знаю, как нам быть, — призналась она, еле слышно. — Я не знаю, кто ты теперь.

— Я князь. И точка.

— А я… — её голос стал почти шёпотом, — я теперь не знаю, могу ли жить рядом с этим.

Он шагнул вперёд, как будто хотел возразить, но застыл, руки бессильно опустились, плечи напряжённо задёрнулись к ушам. Комната стала тише, только лучина трещала, и за окнами вновь потянуло речной прохладой.

— Завтра поговорим, — бросил он через плечо, голос стал ровным, будто сталь, холодный, без тени сомнения. — Я устал.

Он не глядя двинулся к двери, шаг тяжёлый, твёрдый, плечи развернуты, походка размеренная, как у человека, который всегда уверен в своих решениях. Ткань плаща шуршала по полу, сапоги едва слышно скрипели, потом затихли у порога.

Кира осталась стоять посреди горницы, сжимая пальцы до белых костяшек. Она смотрела ему вслед — на широкую спину, на силуэт, что словно с каждым шагом становился дальше и недосягаемей. Видела, как тень его скользнула по стене, исчезла, как изгиб плеч казался теперь совсем чужим, тяжелым.

«Это уже не мой муж. Это кто-то другой. И хуже всего — я вижу, что ему так нравится».

Дверь закрылась глухо, не хлопком — щелчком задвижки, коротко и отчётливо.

В горнице снова воцарилась тишина. Пламя в очаге съёжилось, стало чуть меньше. Воздух, и без того тяжёлый, теперь будто стал ледяным — даже стены казались мокрыми, а за окнами слышался слабый плеск воды.

Горница погрузилась в полумрак — тёплый отблеск одной-единственной лучины дрожал на стенах, бросая на грубые доски мутные тени. Воздух казался густым, влажным, как если бы ночь медленно просачивалась внутрь, выдавливала тепло. Где-то в дальнем углу, в самом защищённом, спал Братислав, уткнувшись носом в локоть, лицо его почти исчезало в складках одеяла, только волосы светлым пятном — и редкое, прерывистое дыхание. Кира, сгорбившись, сидела у стены; шерстяной плат, который она накинула на плечи, тянулся до пола, а подол платья поджимался под колени. Влажный холод прокрадывался сквозь щели, покалывал кожу. Она ловила каждый звук: как щёлкнула в углях смола, как что-то тихо скользнуло за окном, — но шаги она услышала сразу, не разобрав их, будто они были ещё за пределами дома, и только потом, когда деревянная дверь издала долгий, цепляющийся за слух скрип, Кира расправила плечи.

В дверях возник Владимир — высокий, плечистый, он словно вплавился в тёмную рамку, не сразу переходя из холода наружной ночи в зыбкое тепло горницы. Тень за его спиной вытянулась по полу, тяжёлая, ломкая, как след от кованого сапога по снегу. Лицо его было закрыто полумраком, но осанка, привычное движение руки к косяку — всё в нём оставалось прежним, незыблемым. Он вошёл так, словно это было естественно: будто и не было разрывов, ни тяжёлых слов, ни молчания, ни странного отчуждения, которое в последние дни вязко тянулось между ними.

— Ты не спишь? — спросил он, голос у него вышел хриплым. Дверь закрыл локтем, опустил руку и стоял, будто не решаясь пройти дальше.

Кира не ответила сразу, лишь слегка пошевелила пальцами на коленях.

— Нет, — тихо сказала она, не поднимая головы.

Он задержался на месте, потом провёл рукой по взлохмаченным волосам, глянул на стену, словно ища опору. Сделал шаг, скрипнула половица.

— Я… — начал он, замявшись, — я думал, мы… ну… как раньше ляжем. Ты же… — запнулся,