"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Людка потом рассказывала, что он спрашивал у неё, какие лучше.

— Мишк, они одинаковые.

— Ты гляди: у этого стекло чище.

— Оно у всех одинаковое.

— Не скажи.

Он выбрал те, у которых, по его мнению, было чище стекло, и попросил завернуть, и Людка завернула их в бумагу.

Отдал он их не сразу.

Он их отдал на проводах, при всех.

Двадцать шестого, в среду, в клубе был последний хор с Дроботом.

Это никто специально не объявлял.

Просто была обычная репетиция, среда, восемнадцать ноль-ноль, четырнадцать человек, и все понимали, что она последняя, и от этого все старались.

Разучили они в тот вечер только один номер.

Всё остальное время они пели то, что уже знали, и пели по два раза, и Нина им это позволяла, чего обычно не делала никогда.

Дробот держал низ.

Я стоял в дверях, как обычно, и в какой-то момент поймал себя на том, что у меня встал ком в горле, и разозлился на себя за это, потому что ничего особенного не происходило: четырнадцать человек в холодном клубе пели старую песню, и пели её, честно говоря, средне.

Верка в тот вечер вошла в зал.

Она вошла в середине, встала у стены с тряпкой в руке и простояла минут двадцать, и не мыла, и не уходила.

Мишка сидел в первом ряду.

Он в тот вечер не пел вообще. Он сел в первом ряду, сложив руки, и слушал, и это было единственное, что он в тот вечер делал.

Когда кончили, Нина сказала:

— Коля. Спасибо.

Дробот покраснел до ушей.

— Ага.

И всё.

К Дроботам я зашёл в пятницу, по делу.

Дело было пустячное: Лобанов передал, чтоб Дробот в понедельник сдал спецовку и расписался в ведомости, и я вызвался передать, потому что мне было по дороге.

Дом у них стоял на нижнем краю, у самой речки.

Изба старая, крыша перекрыта в позапрошлом году, во дворе поленница в два ряда — значит, отец здоровый и зиму уже закрыл.

Мать его я знал плохо.

Дроботиха работала на телятнике, была тихая, лет сорока пяти, и разговаривала так, будто извиняется за то, что говорит.

Она меня встретила во дворе.

— Здравствуй, Петя. Ты к Коле?

— Я по работе.

— Он в доме. Ты проходи.

В доме было чисто и уже разобрано.

На столе лежали вещи: две пары шерстяных носков, мыло, зубной порошок, конверты, тетрадка, иголка с ниткой, накрученная на спичку, и вафельное полотенце.

Он сидел рядом и всё это перекладывал.

— Коль. В понедельник спецовку сдать.

— Ага.

— Распишешься в ведомости.

— Ага.

Дроботиха стояла в дверях и смотрела на стол.

— Я ему сала положу. — Куску-то ничего не сделается.

— Мам, там отберут.

— Кто отберёт?

— Так положено.

Она постояла и вышла.

Я тоже собрался идти, и тут он меня остановил.

Остановил он меня тем, что заговорил первым, чего за полгода не делал ни разу.

— Дядь Петь.

— Ну.

— Он ко мне каждый день ходит.

— Мишка?

— Ага.

Я сел на табуретку.

— Мешает?

Дробот подумал.

— Не. Не мешает.

И опять стал перекладывать носки, и больше в тот вечер не проронил ни слова.

Проводы назначили на субботу двадцать девятого.

И тут получилась накладка, которую я не сразу заметил, а когда заметил, было поздно.

Двадцать девятое — это была моя свадьба.

Она стояла на двадцать девятое с первого октября, и в селе про это знали, и столы уже собрали, и мясо перевесили в погреб.

Проводы поставили на тот же день, потому что явка седьмого.

Между двадцать девятым и седьмым надо было провести двоих призывников, и суббота была одна, и вторая суббота — пятое ноября — упиралась в Октябрьские.

Первой это сообразила тётя Нюра.

Она пришла к нам в четверг вечером, села и повернулась к матери:

— Марфа. У Сорокиной проводы двадцать девятого.

Мать положила ложку.

— Как двадцать девятого?

— Так. И у Дроботов.

Помолчали.

— И что делать? — спросила мать.

— А ничего не сделаешь. Их седьмого забирают.

Тут надо объяснить, как это устроено.

Дело не в том, что люди не могут выбрать, куда пойти.

Дело в том, что на проводы в селе идут все. Не приглашённые, а все: это не праздник, а обряд, и на него идут даже те, кто с семьёй не разговаривает.

Сорокина и Кузнецова, между прочим, помирились ровно на этом.

Кузнецова пришла к Сорокиной в четверг сама, первая, с курицей, и они три часа сидели вдвоём, и в пятницу Сорокина взяла у неё погреб под мясо.

Четыре года вражды кончились так.

А свадьба — это тоже все.

Восемьдесят два человека по материному списку, и большая часть этих восьмидесяти