"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Все это знали.

Аркадий Павлович знал это лучше всех, потому что он председатель девятый год.

Но говорить это на правлении нельзя.

На правлении полагается сказать: «Будет. Работаем. Есть трудности по подшипникам, решаем через район». И тогда все кивнут, Гаврилыч запишет «решаем», и жизнь пойдёт дальше, и в марте будет то, что будет.

— То есть как «нет»? — спросил председатель.

— Так. Нет.

— А что ты предлагаешь?

— Я предлагаю сократить план.

Я закрыл глаза.

— Что сделать?

— Сократить план по восстановлению, — повторил Лобанов. — Оставить в нём то, что реально можем. Семь комбайнов вместо одиннадцати. Пять тракторов вместо девяти.

— И написать это в район.

— И написать это в район.

Аркадий Павлович положил карандаш.

— Иван Степаныч. — Голос у него был очень спокойный. — Ты давно бригадиром?

— Третий год.

— А я председателем девятый. И я тебе объясняю: план в район на сокращение не пишут. План в район пишут на выполнение. А потом, если не выполнили, объясняют почему.

— Так почему уже сейчас известно.

— Сейчас известно нам с тобой, — уточнил председатель. — А в феврале это будет известно им. Это разные вещи.

Тут бы всё и кончилось.

Ему велели бы переделать, он бы переделал, и никто бы ничего не запомнил.

Но встрял Тимофеев.

Тимофеев, главный инженер, у которого с Лобановым были свои счёты ещё с прошлой зимы, — и который, между прочим, сам за эту технику отвечал в первую очередь, — вдруг подал голос:

— Аркадий Павлович, разрешите.

— Говори.

— Я не понимаю, чего он мучается. — Тимофеев развёл руками. — Ну не хватает у нас снабжения, ну так и напишите нормально. Мы же не первый год. Взяли и записали: обеспечение ремонта ведётся в условиях ограниченной ресурсной базы. Всё.

В кабинете помолчали.

— Как? — переспросил Гаврилыч.

— В условиях ограниченной ресурсной базы.

Гаврилыч записал.

Аркадий Павлович подумал секунды три и кивнул.

— Вот. Вот это годится. Пиши так, Гаврилыч. И в план поставь одиннадцать, как спущено.

— А если не сделаем?

— А если не сделаем, у нас в отчёте будет написано, в каких мы условиях.

Я сидел на стуле у стены и очень тихо считал.

«Ограниченная ресурсная база».

Этой фразы я не произносил.

Я перебрал в голове всё, что произносил за последние два месяца, и этой фразы среди них не было, и придумал её сейчас Тимофеев, сам, из головы, за три секунды, в кабинете правления колхоза «Заря».

Он её не у меня взял.

Он её взял оттуда же, откуда я беру свои: из общего запаса, который у любого человека, работающего в такой системе, набирается сам собой, — и я четыре месяца подкладывал в этот запас, и он рос, и вот он начал производить сам.

Я это отметил и, честно говоря, испугался не сильно.

Гораздо сильнее меня в тот момент занимало другое.

Потому что Лобанов сидел красный.

Он сидел за столом, красный до шеи, с четвёртой тетрадью перед собой, и в этой тетради у него было двести восемнадцать позиций, честно собранных за три недели хождения по мастерской с фонариком.

И эти двести восемнадцать позиций только что заменили одной фразой.

Ему не объявили, что он неправ, и не попрекнули работой. Его вообще ни в чём не упрекнули.

Ему просто объяснили, что его работа не нужна.

Что вместо трёх недель дефектовки достаточно семи слов, и что эти семь слов закроют вопрос лучше, чем его тетрадь, и что все в кабинете этим совершенно довольны, включая главного инженера, который эти семь слов и произнёс.

— Ещё вопросы по ремонту? — спросил председатель.

Вопросов не было.

Он догнал меня на улице.

Я вышел первым, потому что мне было противно, и я уже дошёл до конторского забора, когда сзади раздалось:

— Лыткин.

Я обернулся.

Он шёл ко мне с тетрадями под мышкой — со всеми четырьмя, он их всегда таскал всеми четырьмя, — и в темноте я не видел лица.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Три недели.

— Иван Степаныч.

— Я в семьдесят девятом на этих комбайнах работал. Я знаю, чего там нет. Я по каждой машине лазил, я цифры выписывал.

— Я знаю.

— И вот.

Он замолчал.

Мы стояли у забора, темно, и с той стороны шёл дым — кто-то топил баню, потому что вторник, а по вторникам у половины села банный день.

— Ты пойми, — сказал он. — Я же не выслуживаюсь.

— Я понимаю.

— Я хочу, чтоб было понятно, чего нет. Чтоб можно было хоть спорить.

— Я понимаю, Иван Степаныч.

— Ни хрена ты не понимаешь, — отозвался Лобанов беззлобно.

Он переложил тетради.

— Возьми бригаду.

— Нет.

— Возьми, Лыткин. Я серьёзно. Я в феврале уйду.

— Куда?