Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Кузов трясло. Я сидел на дне, прислонившись к борту здоровой стороной. Правая рука лежала на колене ладонью кверху — так меньше драло. Рядом лежал тот, что без сознания; голова у него моталась в такт ухабам, глаз он ни разу не открыл. Второй, с грудью, всё так же лежал лицом в небо и не моргал. Присмотрелся к нему ещё раз — он моргнул один раз, медленно, и опять замер. Живой. Значит, и он пока держится.

В небе было чисто. Высоко-высоко, почти белой точкой, шёл немецкий разведчик с тонким прямым следом. Шёл спокойно, по-хозяйски. Наших в небе не было. Я опустил глаза.

Дорога была разбитая, с колеями в ладонь глубиной. На обочине шло то, что и должно было идти на обочине сейчас.

Женщина шла с узлом на плече. Узел был большой, поверх узла — подушка в наволочке в синий цветочек. Рядом, держась за её юбку, шёл мальчик лет семи. Другой рукой женщина тянула на верёвке корову. Корова шла упёрто, медленно, иногда останавливалась; тогда и женщина останавливалась и била её ладонью по боку — несильно, устало. Мальчик при этом молчал. На лице у него была пыль полосами, под глазами — тёмно-сизое, не от удара, а от того, что он давно не спал.

Дальше — телега. На телеге сидел старик и двое маленьких, укутанных в пальто, хотя жара. Старик глядел прямо перед собой. Лицо у него было не испуганное — усталое. В ногах у детей лежал узел, поверх узла — чёрный деревянный ящик, маленький, с медной ручкой. Что-то самое важное, что старик вытащил из дома.

Ещё дальше шла колонна. Красноармейцы шли на восток, в пыли, со скатками. Пешие. Винтовки у одних на плече, у других наискось. Обмотки. Фляги на ремне. Кто-то босой, ботинки перекинул через плечо. Ноги, видимо, стёрли. Один, шедший с краю, взглянул в кузов полуторки на нас, встретился со мной глазами — и отвернулся, без интереса. Ему было неважно, кто мы. Он шёл.

Между колонной и телегой с узлами на обочине лежал мешок — обычный, серый, подъеденный сверху. Рядом с мешком никого не было, и никто его не поднимал. Кто его бросил, кто ронял, кто не вернётся за ним — осталось на обочине вместе с ним. Я проводил мешок глазами, и мы его прошли.

Мы шли им навстречу. Мы шли на запад — к санчасти, которая ближе к фронту. Санчасть сделает полевое и отправит раненых дальше на восток, туда же, куда идут эти. Только они идут ногами, а раненые — машиной. Разница в скорости была единственным, чем отличались две эти реки, текущие мимо друг друга.

По ту сторону дороги стояло поле пшеничное — непримятое, нетронутое, ровное. В нём война не прошла. На самой обочине, над сухой ромашкой, висела пчела — не улетала, хоть пыль шла из-под колёс. Сидела. Ей было не до нас. Я следил за этой пчелой дольше, чем собирался, и поймал себя на том, что слежу, и отвёл взгляд.

Потом я закрыл глаза и стал думать.

Думать было трудно. В левом ухе звенело. Правая рука дёргалась под марлей, которую сержант успел наложить перед полуторкой. Но думать надо было, прямо сейчас, потому что через полчаса меня ждали вопросы, и на вопросы надо было отвечать. Разложил по пунктам — как раскладывают задачу на вылет. Не вслух. Внутри.

Первое. Тело чужое. Молодое. Сильное. Правша. Левое ухо глухое — контузия, пройдёт. Ожог заживёт, если не занесут. Координация догонит, если дать неделю. Если не дадут — работать на том, что есть.

Второе. Год — сорок первый, лето. Машина — Ил-2. Я её узнал по посадке, по панели, по горбу за спиной. Значит, конец июня или начало июля. Не позже. Значит, немцы идут широко и быстро, и хорошего — мало.

Третье. Меня зовут Соколов Алексей Петрович. Лейтенант. Лётчик. Больше про себя я не знаю. Не знаю полка, не знаю командира, не знаю ведомого. Не знаю, где дом и жива ли там мать. Меня будут узнавать. Я их — нет. Любой однополчанин, подошедший с «ну как ты, Лёш», — бомба, на которую у меня пять секунд.

Четвёртое. Молчать. Отвечать мало и коротко. На «как сбили» — ответить. На «кто сбил» — ответить. На всё остальное — контузия, не помню. Ею можно прикрыться на неделю. Две, если повезёт. Больше — нельзя, начнут приглядываться. Параллельно — читать всё, что есть: документы, письма в планшете, бумаги в сумке, вывески, записки. Запоминать каждую мелочь. И — никому. Никогда. Ни комиссару, ни другу, ни врачу, ни девушке. Никому.

Пятое. Найти своих. Полк. Пока я цел и документы целы — меня вернут в часть. Там будут знать, где моя эскадрилья, кто жив, кто нет. Там и начнётся настоящее.

Я открыл глаза. Впереди на дороге что-то поменялось: колонна отошла к обочине, шофёр дал сигнал, полуторка вильнула. Меня мотнуло на борт, правая рука дёрнулась, в глазах мигнуло белым. Когда проморгался, колонна уже прошла. Пыль оседала. Снова женщины с узлами, снова обмотки, снова корова. Я привалился к борту плотнее и больше не закрывал глаза до самой санчасти.

Полуторка встала у деревянного дома на окраине. Краска облезлая, ставни открыты, над крыльцом рука в белом махнула. Во дворе стояли палатки — две или три, серые, полевые, с красным крестом на боку. Костёр дымил в железной бочке, над ним висело ведро, в ведре булькало. Пахло йодом и варёной тряпкой. От соседнего дома тянуло махорочным дымом: курили несколько человек стоя, один сидел на корточках у стены.

Кто-то крикнул: «Разгружай!» Меня стащили за ноги. Я успел перекинуть левую руку, поймал борт, съехал сам. Ноги подогнулись, устоял.

— Ходячий. Сюда. В первую палатку, — бросил санитар, не глядя.

Я сделал два шага. У входа в дом стоял человек.

Он не двигался. Стоял спокойно, как стоят люди, которые тебя ждут. Гимнастёрка застёгнута до горла, в петлицах тускло блестел щит с мечом. Худой, невысокий. Лицо в тени козырька фуражки. В правой руке — папироса; стряхивал пепел мелко, часто, аккуратно. В левой — маленький затасканный блокнот, закрытый. Ремень пригнан плотно, портупея тоже. Сапоги пыльные, но пыль ровная, не свежая — ходил весь день.

Он глянул на меня. Не враждебно.