Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Запрос ушёл. Ход был сделан. За окном стояла ночь четвёртого дня, и где-то в ней, между Муромом и Луной, существо с изумрудной чешуёй считало, что оставило меня взвешивать его цену.

Я взвешивал доступ через пятое межреберье.

Утренний штаб собрался в девять, и на столе впервые лежало то, что можно было назвать протоколом.

— Доступ выбран, — Семён вёл доклад стоя, по своей манере, с указкой у негатоскопа. — Тридцать восемь мировых случаев разобраны, четыре китайских от Филиппа Самуиловича легли последним слоем. Гистеротомия по передней стенке, окно четыре сантиметра, плод не извлекается, работаем в амниотической среде через операционное окно. К грудной клетке, переднебоковой мини-доступ по четвёртому межреберью, он даёт угол на переднее средостение при таком положении плода. Весь мировой опыт кончается на границе грудной клетки, командир. Дальше в литературе белое поле. Дальше только ты.

— По китайской части дополню, — Гольдман прибыл рано утром, как обещал в трубку, и сидел в углу штаба на правах человека, которому никто не решился предложить отдохнуть с дороги. — Кейсы третий и четвёртый, Гуанчжоу, доступ тот же, четвёртое межреберье, оба плода дожили до срока. Протоколы у Семёна, я перевёл дословно, включая то, что коллеги написали между строк. И ещё одно, Илья Григорьевич. На операции я встану вторым контуром по матери, рядом с Артёмом. Сорок лет я слежу за одной семьёй, послежу и за вашей. Это не обсуждается, это ставится в известность.

— Принято, Филипп Самуилович. В протокол. Артём.

— План двойного наркоза. — Артём разложил свои листы, — Мать, глубокая анестезия с управляемой релаксацией матки, токолиз фоном, давление держим в коридоре сто десять, сто тридцать, ниже нельзя, плацента не простит. Плод, своя анальгезия и своя миорелаксация, дозы по расчётной массе, введение внутримышечно под контролем УЗИ до первого разреза по его коже. Мониторинг раздельный, матери полный, плоду, стерильный датчик ритма прямо в операционном поле. Я такого никогда не делал, Илья. Никто не делал. Но схема у меня есть, и за каждую цифру в ней я отвечаю.

— Принято. Тарасов, реанимация.

— Пациентка стабильна четвёртые сутки, — Тарасов докладывал глядя поверх наших голов в точку. — Седация управляемая, вентиляция без осложнений, гемофильтрация идёт непрерывно, аппарат меняли один раз по регламенту. КТГ плода пишем круглосуточно, ритм в коридоре нормы. Окно стабильности держу. Но докладываю прямо, командир, держу я его на аппаратах, а не на её резервах. Резервы расходуются. Это видно по мелочам, которые в сводку не попадают.

— Понял тебя. Мелочи, в сводку, с этого дня все. Зиновьева.

— Дедлайн, — она положила поверх всего два графика. — Ночная гемофильтрация выиграла нам время, падение почек замедлилось втрое, кривая легла положе. Я пересчитала обе динамики, почечную и кровяную, с поправкой на фильтрацию. Месяца у нас нет и не было. Окно для операции, неделя. Край, при идеальном течении, десять дней. Дальше она перестанет переносить наркоз, и вопрос закроется сам.

Тишина после её слов постояла недолго, ей не дали.

— Значит, неделя, — сказал я и придвинул к себе черновой протокол, все восемнадцать листов. — Собираем начисто. Семён, операционная бригада и раскладка инструмента, под мою правку. Артём, репетиция наркоза на схеме, дважды, с хронометражем. Зиновьева, кровь, банк, совместимость, всё в двойном запасе. Тарасову передать, что окно стабильности с этой минуты, это боевой ресурс, расход только по моему слову.

Черновик лёг в центр стола, и каждый по очереди придвинул к нему свои листы. Протокол операции собирался из кусков, и к полудню у него появился титульный лист. Семён напечатал на нём полное длинное название, латинско-русское, со словами «объёмное образование переднего средостения плода» и «in utero». Ниже названия я дописал от руки одну цифру, тридцать девять. Тридцать восемь операций сделал мир. Тридцать девятую предстояло сделать нам.

Время пошло.

В кабинет Кобрук нас вызвали к трём, по составу приглашённых повестка была ясна.

Кобрук сидела за своим столом, Шаповалов у окна, Зиновьева с папкой у стены. Мне указали на стул напротив, я сел, Кобрук положила перед собой лист, на котором сверху было напечатано «приказ», а ниже пока ничего не было.

— По закону, — сказала она без предисловий, — родственников не оперируют. Статья прямая, толкований не имеет. Если ты встанешь ведущим хирургом к собственной жене, это подсудное дело, Илья. Не выговор. Суд. А теперь вторая половина. Я вчера обзвонила всех, кто в Империи имеет право и умение стоять у такого стола. Всех, ты понимаешь. Столица, Казань, Новосибирск. Отказались все до одного.

Она подвинула мне через стол три листа, я прочёл верхний. Отказ был написан вежливо, профессионально. Операция за пределами описанного опыта, подход к сердцу плода в предложенных условиях без интраоперационной навигации, доступной только заявителю, полагаю сопряжённым с неприемлемым риском, рекомендую…

Дальше можно было не читать.

Второй лист повторял первый другими словами. Третий был короче обоих и честнее, «При всём уважении к коллегам, у вас в Муроме уже работает единственный хирург, которому эта операция по силам. Не тратьте неделю на поиски второго, у вашей пациентки её нет».

«Навигации, доступной только заявителю». Ещё недавно я прятал свой дар от каждой комиссии, глушил его при проверках и писал в протоколах «интуиция и опыт». Теперь столичный профессор ссылался на мой Сонар в официальном отказе, как ссылаются на томограф, которого нет в районной больнице. Империя знала, что я умею. Привыкнуть к этому я не успел до сих пор.

— Они правы, — сказал я. — Подход через матку и плаценту без Сонара, это лотерея для двух жизней. Я проведу до границы блока по сосудам чисто. Но внутри грудной клетки Сонар слепнет, там блок, и дальше вслепую пойдёт любой, кто встанет к столу. Включая меня.

— Внутри вслепую пойдут твои руки, — подал голос Шаповалов от окна. — А руки у тебя лучшие из живых, это я говорю как человек, который их учил и который на них молился в Пекине по телевизору. Так что расклад простой.

Он отошёл от окна, встал напротив Кобрук и сказал то, зачем, судя по всему, и пришёл:

— По документам ведущим хирургом буду я. Разумовский идёт оперирующим консультантом, первым ассистентом с расширенными полномочиями. Формулировка существует, я её применял. По букве регламент соблюдён, родственник не ведёт операцию, он консультирует. А по существу к столу встанет тот, кто должен, и сделает то, что должен,