"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

class="p1">Два дня меня не трогали. Дуся дважды в день меняла повязку, приносила еду. Правая рука отошла — пальцы стали слушаться, мизинец подтянулся. Левое ухо стало слышать отдельные слова, если говорили справа от меня и не шёпотом. Я лежал, читал блокнот, перечитывал письма, рассматривал карту. Сержант-пехотинец, тот, что нашёл меня во ржи, уже стоял у меня в голове как «Прошкин, сержант, с финской, колено с осколком», хотя имени его я не знал и, наверное, уже не узнаю. Кузьмин больше не приходил.

На второе утро Дуся принесла таз с водой и полотенце. Помогла умыться, придержала таз, пока я тёр лицо здоровой рукой. Я снова прошёл мимо зеркала — уже не останавливался, только скосил глаза. Лицо в зеркале всё то же — молодое, со сходящим ожогом на виске, с не совсем отмытой сажей в корнях. Я ему коротко кивнул, как старому знакомому, которого видишь в третий раз за утро в одном коридоре. Он кивнул в ответ.

Блокнот Алексея я за эти два дня прочитал не раз. Всё запомнить было нельзя — голова ещё гудела, к вечеру буквы плыли, строки расходились. Но главное я себе вбил: Подлесное, Рязанской области, улица, номер дома. Отец — Пётр, кузнец. Мать — Анна Фёдоровна, болеет. Сестра — Танька. Комэска — Беляев, Виктор Степанович. Вот это — не забыть ни при каких. Остальное — телефон аэроклуба, адрес Клавы, инструктора по фамилиям, пометки Алексея в блокноте — пусть лежит под рукой. Буду перечитывать, пока не уляжется. На всё нужно время; две ночи в палатке — это ещё не срок.

Второго июля после полудня за пологом стукнула дверца машины.

По двору прошли тяжёлые шаги — не солдатские, не санитарские, другие. Шли уверенно, с короткой остановкой у входа — человек вытер сапоги о подножку крыльца. Полог отодвинули широкой ладонью, не осторожно.

Вошёл крупный, плотный человек в командирской гимнастёрке. Широкое лицо, седеющие тёмные волосы, зачёсанные назад. На петлицах — звёзды комиссара, четыре штуки в ряд, как положено батальонному. Пахло от него пылью, бензином и полынью — дорогой.

— Соколов? — спросил он низким голосом. — Так точно. — Бурцев. Дмитрий Захарович. Батальонный комиссар полка. Сиди, сиди.

Он остановился шагах в двух от койки, не подходя ближе, чтобы не нависать. Сложил руки в замок перед собой — не на груди, а пониже, на уровне пояса. Оглядел меня — руку, лицо, повязку, планшет под подушкой, — оглядел коротко, одним движением глаз.

— Живой, вижу. Хорошо. Трофимов велел передать: ждёт. Завтра пришлём машину, если Соломин отпустит. Отпустит? — Сказал — два-три дня, товарищ батальонный комиссар. — Вот и хорошо. Значит, завтра. — Он помолчал, глядя мимо меня на пустую койку со сложенной простынёй. — В полку — как везде. Потери. Тебя считали за невернувшегося. Теперь — вернулся. Это уже кое-что.

Достал из нагрудного кармана сложенную бумажку, взглянул на неё, убрал обратно.

— Отдыхай до утра. Машина — в девять.

Развернулся, пошёл к выходу. У полога остановился. Не обернулся — говорил в парусину:

— Беляев тебя помнит. Трофимов тоже. Это я на всякий случай. — И вышел.

Я сидел на койке и думал о том, что завтра в девять за мной придёт полуторка и повезёт меня в полк, в котором меня «помнят». Там меня ждёт человек по имени Трофимов, которого я никогда не видел. И человек по имени Беляев, Виктор Степанович — отчество я теперь знал твёрдо, — которого я тоже никогда не видел.

Солнце уже садилось. Парусина палатки жёлтая изнутри, и край полога шевелился.

Я взял блокнот Алексея и раскрыл его на первой странице.

Глава 3

Полуторка пришла без четверти девять — раньше срока. Шофёр был не тот, что вёз меня в санчасть; этот был молодой, скуластый, в выгоревшей пилотке набекрень, с лицом человека, который не спал вторые сутки.

Дуся вышла на крыльцо вместе со мной, придержала полог санитарной палатки, чтобы не зацепил повязку. На груди у неё всё та же запотевшая косынка, в руках — свёрток с чистой марлей и склянкой йода.

— Возьмите, товарищ лейтенант. На неделю хватит, если перевязывать раз в день. Не поплывите теперь, поняли?

Поняла она это про себя — что, если поплыву, сама приехать не сможет.

— Понял, Дуся. Спасибо.

Она махнула рукой не мне, а грузовику — мол, ладно, забирайте. Я перекинул левой рукой планшет через плечо, придерживая правую под рубашкой, и забрался в кабину. Шофёр захлопнул дверцу, дал газу.

Ехали лесом. Не сразу — сначала просёлок, потом большак, потом снова просёлок и какой-то отворот, на который сворачиваешь, если знаешь. Я не знал. Я разглядывал в окошко ёлки, берёзы, пыльную колею; пыль в кабину набивалась через щель у двери, оседала на моих коленях ровным серым. Шофёр был немногословен, ехал быстро. Левое ухо моё гудело тонкой ниткой; правое ловило мотор.

Аэродром начался без объявления — лес расступился, и стало вдруг видно: длинная утоптанная полоса в ложбине, по краям — землянки, накрытые ветками, машины под маскировочными сетями стояли по капонирам, между ними — палатки и навесы из плащ-палаток. Наверху между двумя соснами кто-то натянул верёвку, и на верёвке висело солдатское бельё — грубое, серое, с заплатами. Где-то слева, за капонирами, кто-то прострелил очередь из винтовки — короткую, в три патрона, как бьют не на бой, а пристреливая.

Пахло свежо нагретой смолой, керосином и чем-то железным, едким, что бывает в любом месте, где работает мотор. Из ближнего капонира доносился ровный гулкий перестук молотка по железу, потом разговор приглушёнными голосами, потом снова молоток. У одного из навесов сидели двое в гимнастёрках без поясов и чистили оружие, разложив части на расстеленной плащ-палатке. На меня ни тот ни другой не обернулись.

Полуторка встала у крайнего капонира. Шофёр мотнул головой в сторону: «Тебя там. Топай.»

Я выбрался — левой рукой, цепляясь за ручку, ноги встали в пыль мягко. Полуторка уехала, не прощаясь.

К капониру, у которого я стоял, шёл человек.

Он шёл не торопясь, обтирая ладони ветошью — масляной, с чёрным следом по кромке. Среднего роста, плотный, в гимнастёрке без знаков ордена, рукава до локтей. На голове старая пилотка, надетая ровно. Усы — короткие, с проседью. Лицо обветренное, с двумя глубокими складками у рта. Лет ему было сорок, может, чуть больше. Не лётный возраст. Земляной.

Подошёл, остановился в двух шагах.