"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— Старшина Прокопенко, — представился ровно. — С возвращением, товарищ командир.

Я встал, как стоят перед старшим, хотя по званию мы шли в обратном порядке.

— Здравствуйте, старшина. — Машина ваша — «двойка» — сгорела. Новая пришла позавчера, седьмой бортовой. Будем летать? — Будем.

Это было правильное «будем» — то самое, которое от лётчика ждёт техник, когда машину собрали и поставили в строй, и теперь её нужно отдать в руки тому, кто за неё отвечает в воздухе. Прокопенко это «будем» услышал.

— Тогда пройдёмте, посмотрите. Не торопясь. У вас ещё час до командира.

Машина стояла под маскировочной сетью, чуть в стороне от других, в своём капонире — выкопанная в склоне ложбины ниша из земли, обложенная по краям горбылём. Семёрка была свежая, краска ещё не выгорела, винт чистый. Сетка лежала по верху, прижатая ветками. На фюзеляже — звёзды и бортовой «7», белый, по тёмно-зелёному.

Прокопенко обошёл машину спокойно, как обходят свой огород. Заглянул под крыло, тронул ладонью кромку у щитка, провёл вдоль стыка обшивки. Что-то увидел, чего не должно было быть, поправил пальцем — мелочь, ничего серьёзного. Потом вернулся ко мне.

— Пробные запуски — три раза. Мотор ровный, тяговый, давление масла чуть выше нормы — прирабатывается. Тяги шасси тугие, я разработаю до пятницы. Ручка газа с люфтом в миллиметр, я обмеряю и подтяну. Прицел у вас — ПБП-один-Б, как и было. Радио — РСИ-три, новое. Будут проверять.

Он замолчал на секунду, оценил, как я слушаю, и продолжил уже тише, на ту половину голоса, которую обычно держат для «между нами»:

— Бронекоробка цела. Заклёпки ровные, стыки я сам проверял до того, как машину поставили в строй. Бронестекло на козырьке — новое, с того же завода, что и у командира. На вашей «двойке», помните, оно по нижней кромке мутнело. На семёрке такого нет. Я вам это говорю, чтобы вы знали машину прежде, чем сядете.

— Знаю, старшина. Спасибо.

Это было всё, что я мог сказать. И этого было довольно.

Он принял это «спасибо» без выражения, делово.

— Идите к командиру. После командира — придёте, я вам кабину покажу под себя. Посадка у вас была своя; рост не поменялся, но всё равно лучше пройтись.

Слово «своя посадка» он сказал так, что я его секунду держал в воздухе. Потом понял: посадка — то, как лётчик садится в кресло, регулирует подножки и упоры, то самое, что у каждого пилота своё, и то, что Прокопенко мне сейчас показывал, было — он Соколова знал. Под этого Соколова он машину уже подгонял раньше, не раз.

— Подойду, — ответил я и пошёл туда, куда он показал движением подбородка, — к землянке, врытой в склон по другую сторону полосы.

Беляев сидел в землянке под керосиновой лампой и читал какую-то бумагу, придерживая её ладонью. Землянка была низкая, потолок из досок и веток, по стенам — нары в два яруса. Посередине стол из ящика, на столе телефонный аппарат полевого типа, с кривой ручкой; в углу печь, не топленная по лету, использовавшаяся как тумба под радиоприёмник. Я кашлянул в полог:

— Соколов, товарищ капитан. Прибыл из санчасти.

Беляев не поднял головы. Дочитал строку, которая у него была под пальцем. Потом поднял глаза.

Лицо у него было длинное, острое, с тонкими губами; левый висок уже без волос, кожа гладкая, с одной венкой. Карие глаза. Пальцы — длинные, неожиданные для жилистого человека; такие пальцы бывают у скрипачей или у тех, кто в детстве долго играл на клавишах.

— Соколов. Живой. Так. Ну? Как рука? — Терпимо, товарищ капитан. — Слышишь меня? — Справа — да. Слева — плохо.

Он коротко, без интонации, кивнул и постучал пальцами по столу — раз-два-три, в такте, как отбивают темп.

— К командиру полка. Сразу. Он ждёт. После — ко мне ещё, по службе. Вопросы? — Нет. — Давай.

Я вышел. На полпути к штабной палатке оглянулся: полог землянки уже закрылся, керосиновая лампа за ним стояла ровным жёлтым. По дорожке между капониров пробежал к капонирам мальчишка-посыльный с портфелем под мышкой, мимо меня, не задержавшись; мне в спину пахнуло пылью и кожей.

В штабной палатке было светлее — она стояла под двумя берёзами, и парусина пропускала зелёный свет. Внутри — стол из тёса, на столе карта под целлулоидом, с карандашной обводкой по обстановке; два полевых телефона; стопка бумаг, прижатая патронной гильзой. У стены, на ящике, стоял жестяной чайник.

Командир полка не сидел за столом, а ходил вдоль него, в три коротких шага туда и в три обратно. Невысокий, плотный, широкие плечи, седина на висках, тёмные волосы коротко стриженые. Над правой бровью — тонкий шрам, белый, длиной в фалангу. Глаза серо-голубые, спокойные. Гимнастёрка ладно сидит, ремни пригнаны без единой лишней складки. Когда я вошёл, он остановился, поглядел один раз — и продолжил ходить, дочитывая в воздухе какую-то мысль.

— Лейтенант Соколов прибыл, товарищ майор. — Слышу. Садитесь. — Сел на ящик, поставленный у стола, показал ладонью на табурет напротив. — Доклад ваш слышал. С боевой точки — действовали правильно. Машина — не ваша вина. Зенитки в Бобруйском районе плотные, потери тяжёлые. Вам повезло сесть у своих.

Он замолчал. Опустил глаза в стол, потом поднял на меня.

— Как самочувствие. Правду.

Я ответил левым голосом — ровно, без интонации:

— Восстановился, товарищ майор. Правая рука пока не работает, писать не могу, ручку держать — с трудом. Левое ухо плохо слышит. В боевой состав — не готов. Через два-три дня, не раньше.

Он наблюдал секунду, как наблюдают, когда сверяют сказанное с прочитанным. Кивнул один раз.

— Правильно отвечаете. Делаем так. Два дня — облёт новой машины. Со старшим лейтенантом Павлюченко, парой. Лётный допуск даст полковой врач. После — пристрелка. Боевой вылет — не раньше пятого. — Есть, товарищ майор. — Идите.

Я встал. У полога остановился: не для того, чтобы оглянуться по форме, а потому, что он сам — окликнул, не повышая голоса:

— Соколов. — Я повернулся. — Вернулся — хорошо. Не подведи.

Это было сказано не как угроза и не как пожелание. Это было сказано как факт. Я ответил тем же тоном:

— Не подведу, товарищ майор.

Вышел. Палатка закрылась, парусина откачнулась, и зелёный свет внутри стал ровнее. Я постоял секунду