Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Напомню про второй контур по матери, Илья Григорьевич. Моё место рядом с Артёмом, мы уговаривались.

— Ваше место за стеклом, Филипп Самуилович, — сказал я, — вымытым и в полной готовности. Понадобится второй контур, войдёте. А до того мне нужен человек, который видит всё поле сразу и не занят ни одной парой рук. Во всём этом здании такой человек один, это вы.

Гольдман посмотрел на меня, взвесил услышанное и наклонил голову.

— Ловко упаковано, голубчик. За стеклом так за стеклом. Но мытым я буду с восьми утра, и халат мне приготовьте.

— Приготовят. Итого, — я закрыл папку с протоколом. — Операция подтверждена. Девять ноль-ноль, подача в восемь сорок. Машина собрана, каждый винт на месте. Теперь всем спать, это не пожелание, это пункт протокола, нарушителей завтра к столу не допущу. Встречаемся в восемь.

Расходились молча, забирая свои листы. Коровин, весь вечер простоявший у двери со своими термосами, на выходе вручил каждому по бутерброду, завёрнутому в салфетку, спорить с ним не стал никто, включая Гольдмана.

Я выходил последним и свет в штабе погасил сам.

Домой заехал в час ночи, на сорок минут — душ, чистое, выезд.

Дом был тёмный. Купол над ним я проверил от калитки, поднял астральное зрение, повёл по всей дуге, от забора до забора. Целый, без единой прорехи. Я вошёл, не стал включать свет в прихожей, дом я знал на ощупь.

Я принял горячий душ, взял свежее белье.

В доме стояла тишина, которой я не слышал в нём ни разу. Дом без Ники ощущался по-другому, точнее, никак, холодильник, часы на кухне, река за окнами, и всё. Четыре месяца я приходил сюда на готовое тепло и, как выяснилось, ни разу не спросил себя, из чего оно сделано.

Мимо детской я хотел пройти не глядя. Не получилось.

Дверь была приоткрыта, как её оставила Ника неделю назад. Я остановился в проёме. Свет ложился полосой поперёк комнаты, жирафы шли по стенам ровными рядами, сорок два. Кроватка стояла собранная, с подтянутым бортиком, над ней висел Пятнистый со своими густыми пятнами. На комоде лежала стопка распашонок, сложенных по никиной системе, которую я так и не разгадал.

Комната была готова целиком. Завтра решалось, войдёт ли в неё кто-нибудь, кроме меня.

Я стоял в проёме, наверное, минуту. Потом закрыл дверь до прежней щели, миллиметр в миллиметр, как было.

Фырк молчал весь заезд. Он прошёл со мной по дому тенью, посидел на бортике ванны, пока я мылся, и не сказал ни слова. Заговорил он на крыльце, когда я запирал дверь.

— Двуногий. Мы привезём их домой. Обоих. Я это знаю так же точно, как знаю, где у тебя аорта.

— Принято, боец, — сказал я.

Больше мы не говорили. Я сел за руль и уехал к Центру, купол в зеркале заднего вида ничем не отсвечивал, для обычных глаз его не существовало.

* * *

Хорста вышла из тёмных архивов на исходе той же ночи, Ррык понял всё по её ходу, такой скорости он за ней не знал.

— Первое тысячелетие прочитано, — сказала она без предисловий. — Слушайте оба, излагаю коротко. Угасания шли и до Пакта, задолго до него. Редкими цепочками, по трое, по пятеро, между цепочками столетия тишины. Я сверила каждую цепочку с реестрами присутствия, в какой земле, в каком пределе астрала в те самые сроки нёс службу Обвинитель, — она подняла голову. — Каждая цепочка ложится на его маршруты. Без единого исключения, куница. Тысяча лет, и ни одного исключения.

Ррык почувствовал, как у него поднимается шерсть на загривке. За восемьсот лет службы он слышал разные доклады.

— Это доказательство, — сказал он.

— Для нас троих, — отозвался Альдо из своей тени, — для Совета это совпадение, объяснимое службой. Он скажет с арены, я служил там, где угасали, потому что угасания и есть моя служба, где беда, туда шлют Обвинителя. И арена ему поверит, потому что это правда. Нам не хватает двух вещей. Способа, как он это делает. Или свидетеля, того, кто видел сам.

— Тогда я возвращаюсь к свиткам, — сказала Хорста, — впереди ещё три тысячелетия, и где-то в них лежит либо способ, либо свидетель. Старшие писали о своих уходах подробно, я найду.

Договорить им не дали.

Привязь ударила по всем троим разом, глашатая, тем самым голосом, что звучит в середине головы:

«Во исполнение решения Совета, по вновь открывшимся обстоятельствам расследования. Дознание первой очереди объявляется немедленным. Шипе, целительнице, Айле, дворцовой, Ворону, вольному, явиться к Вратам до истечения этой ночи. Неявка в срок означает статус нарушителя Устава со всеми следствиями».

Голос смолк. Ррык стоял, пересчитывая имена, их было три.

— Стража он не назвал, — тихо сказал Альдо, — пока не назвал. Следующим словом он может вызвать и его, право у него есть, и лекарь будет знать это каждым часом своей операции.

— Это не дознание, — сказал Ррык. Голос его шёл низко, из самой груди. — Забрать у воюющего охрану в ночь перед боем. У такого хода есть имя, куница, и оно не из Устава.

— Есть, — согласился Альдо, — только произносить его вслух мы пока не имеем права. Иди вниз, Хранитель. Твоим в Муроме сейчас нужен кто-то, кто объяснит им дорогу к Вратам. А мы со старейшей останемся при своих свитках и ложах, каждый на своём посту.

* * *

Духи Мурома услышали приказ одновременно, каждый в своей голове, и собрались во дворе Центра без уговора, вчетвером, под тёмными окнами.

Фырк спустился к ним с карниза. Снег во дворе лежал нетронутый, трое стояли на нём, не оставляя следов.

Шипа заговорила первой:

— Моему человеку передай, — она помолчала, — передай, что кошки возвращаются. Всегда. Пусть работает и не оглядывается на пустой подоконник.

— Передам, — сказал Фырк.

— Небо остаётся пустым, — сказала Айла со своего места, — смотрите за ним сами, пока меня нет. Я вернусь сразу, как отпустят.

Ворон ничего не сказал. Он посмотрел на Фырка, наклонил голову, и ушёл первым, шагнув со снега в ту сторону, где для духов открывается лунная дорога. Айла ушла второй, свечой вверх. Шипа задержалась на полшага. Она обернулась на тёмные окна второго этажа, за которыми спали её люди, дёрнула хвостом и ушла следом, ни