Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Держу, — сказал он. — Работай, не оглядывайся.

В глубине, в узкой щели доступа, работало сердце.

Оно было размером с грецкий орех и билось сто сорок раз в минуту, каждое моё движение теперь проходило в миллиметрах от него. Инструменты для этой фазы лежали на отдельном лотке, микрохирургические, глазные, других подходящих человечество пока не придумало.

Сердце нам отвечало.

— Экстрасистола, — сказал Тарасов на первом же моём касании перикарда, — одиночная. Ритм вернулся.

— Принял, — сказал я, — продолжаю.

Пинцет коснулся сумки второй раз, размечая линию.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся.

Так пошла вся эта фаза, каждое прикосновение инструмента возле сердца отзывалось сбоем ритма, Тарасов называл каждый сбой вслух, без паники.

— Парная, — сказал Тарасов, голос его не изменился, только стал на полтона ниже, — ритм вернулся. Командир, он начинает уставать от нас.

— Лена.

— Держу, — выдохнула она.

Я не видел её лица, она стояла за ширмой, у изголовья, но я слышал её редкое дыхание, на счёт, и видел Сонаром её работу, сосудистое русло моего сына, всё, до самых тонких ветвей, лежало в невидимом бережном захвате, при каждом сбое ритма этот захват не давал давлению провалиться.

Она держала кровоток семисотграммового тела на кончиках своего дара, и предел этой работы был где-то рядом, я запретил себе думать, насколько. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб, не смея тронуть рук, это движение я уже видел однажды и запомнил.

— Кровопотеря двести шестьдесят, — сказала Зиновьева,— темп низкий. Время двенадцать ноль четыре, третий час операции.

Перикард открылся под пинцетом тонкой, перламутровой плёнкой. Линию рассечения я вёл по маршруту Сонара, в обход сосудов сумки, микроножницами, по полмиллиметра за приём, сумка отвечала на каждый через своего хозяина.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся, — вёл со своей стойки Тарасов. — Экстрасистола. Парная, — тут он выдержал долю секунды. — Вернулся. Держит.

— Ритм у меня под контролем, — тихо сказала Лена. — Дорежь.

Последние полмиллиметра я прошёл в промежутке между двумя ударами маленького сердца. Надсёк. Развёл. Края перикарда разошлись, и из-под них пошёл светлый, прозрачный выпот, его было немного, микроотсос Семёна забрал его весь.

Окно в сердечной сумке открылось на шесть миллиметров.

В этом окне, на поверхности маленького работающего сердца, лежало то, за чем мы шли.

Ультразвук показывал его серой тенью, Сонар, плотным сгустком с волной, идущей внутрь. Теперь я видел его глазами, в свете операционных ламп, с расстояния в ладонь, глаза сказали мне то, чего не сказал ни один прибор.

На поверхности сердца моего сына лежало плотное, спрессованное, гладкое тело с тусклым каменным отблеском. Ни одна ткань человеческого организма не выглядит так, живая ткань дышит и поддаётся. Это лежало, вросшее в перикард всей нижней гранью, лампы отражались от его поверхности сухо, как от полированного минерала.

Я уже видел её один раз в жизни, в бункере под мёртвым городом, на дне трепанационного окна.

Ствол мозга моей матери. Кристалл, который рос в ней и который мы уничтожили на том столе, отвоевав ей два месяца. Всё, что у неё оставалось после этой штуки, уложилось в два месяца.

Я замер над раной.

В операционной встала мёртвая тишина.

Глава 11

— Кровопотеря двести шестьдесят пять, — сказала Зиновьева, — темп низкий. Двенадцать ноль шесть.

Тишина над раной стояла ещё мгновение, а потом её разрубил Шаповалов, рабочей интонацией ведущего:

— Чем бы это ни было, оно лежит у сердца, растёт, и его надо убирать. Илья, доложи. Что видишь и что предлагаешь.

Сказать всё как есть я не мог. Не потому, что бригада бы не поверила. Причина была проще и тяжелее, полная правда начиналась со слов «я видел такое в голове своей матери», и она не добавляла столу ни одного рабочего факта, зато добавляла оперирующему хирургу то, что ему сейчас было противопоказано.

Стол получает то, что нужно для работы. Остальное, моё.

— Докладываю, — сказал я, — образование мне знакомо. Я видел такое один раз, у другого пациента, и убирал его. Убрал успешно. Иссекать нельзя, оно вросло в перикард всей нижней гранью, единым сращением, отделение скальпелем разорвёт сумку. Убирается оно растворением через прямой контакт. Метод отработан, прошу утвердить.

— Уточни для протокола, — Шаповалов смотрел на меня, взгляд у него был тот же, что при утверждении нового входа, взвешивающий. — Растворение, это что? Химия? Дар?

— Дар. Прямой контакт, подача Искры в структуру образования до полного распада. Продукты распада уходят в кровоток и штатно выводятся, в прошлом случае анализы после были чистыми. Скальпель в этой фазе не участвует.

— Время фазы?

— В прошлом случае, минуты. Здесь закладываю больше, масса и пациент другой.

Шаповалов перевёл взгляд с меня на монитор, где серая тень лежала вплотную к работающему сердцу, потом на Кобрук за стеклом, та не шевельнулась. — Метода нет ни в одном учебнике, — сказал ведущий хирург, — но и пациента такого нет ни в одном. Растворение утверждаю. Работай.

Я выпрямил спину, разгружая запястья, потянул за манжету правой перчатки.

— Контакт нужен голой кожей, — сказал я сестре, — перчатку снимаю. Кисть обработать по полной, до локтя.

Сестра сняла с меня перчатку и дважды обработала кисть антисептиком, от кончиков пальцев до локтя. Больше по части стерильности для этого метода сделать было нечего. Рука осталась в операционном поле голой, я поймал взгляд Семёна, за год работы со мной он привык ко многому, но такого над вскрытой грудной клеткой не видел ещё никто.

— Готов, — сказал я.

Я положил голые пальцы на поверхность кристалла.

На ощупь он был тёплым, от этого касание было страшнее, чем если бы пальцы легли на лёд. Гладкая, плотная, спрессованная поверхность. Та самая. Подушечки пальцев узнали её раньше памяти.

Дальше я сделал следующее: собрал Искру в правую кисть и повёл её в образование, ровным потоком, запуская распад. Механику этой работы моя рука помнила сама, без участия головы, поток идёт в структуру, та принимает его, разбухает изнутри и теряет связность.

В тот раз образование начало мутнеть на первой же минуте, пошла разводами, и растаяла до конца за считаные минуты, оставив после себя чистое ложе и два отвоёванных месяца.

Здесь ничего не произошло.

Я