Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

* * *

Тишина на заводе бывает обманчивой. Днем она прячется за визгом станков и грохотом молотов, а ночью, когда смены меняются, она выползает из углов, густая и липкая, пропитанная запахом остывающего металла.

Именно в такой неуютный час, когда я сидел над сметой расходов на медные пояски, пытаясь свести дебет с кредитом, дверь моего кабинета отворилась. Без стука.

Я поднял голову, уже открыв рот для резкой отповеди, но слова застряли в горле. На пороге стоял Иван Дмитриевич.

Вид у начальника Тайной канцелярии был не просто уставший — он был ледяной. Обычно сдержанный и ироничный, сейчас он напоминал заряженный пистолет, у которого взведен курок.

Он молча прошел к столу, отодвинул стопку моих расчетов и положил передо мной листок бумаги.

Дешевой, серой, оберточной бумаги. Исписан он был корявым, прыгающим почерком, с кляксами и ошибками в каждом втором слове.

— Читайте, полковник, — голос Ивана Дмитриевича был тихим, но от этого еще более страшным. — Полюбопытствуйте.

Я придвинул лампу.

«…а ишо, дядюшка, барин наш умом тронулся, но хитро. Привезли трубу стальную, звонкую, и нутро ей драть начали. Не просто сверлить, а винтом крутить. Струмент хитрый подвесили, гири пудовые… А как проточили, так нутро стало словно винтовая лестница, токмо мелкая. И говорят мастера, что пуля по той лестнице крутиться станет и лететь верст на пять, а то и дале…»

Я похолодел.

Текст был примитивным, полным деревенских оборотов, но суть… Суть была передана пугающе точно. «Винтовая лестница». Нарезы. Стальная труба. Принцип тяги тросами.

— Кто? — прохрипел я, чувствуя, как внутри закипает бешенство. Не то горячее, азартное, что толкало нас к станкам, а холодное, мстительное.

— Федька, — ответил Иван Дмитриевич, садясь в кресло и вытягивая ноги в запыленных сапогах. — Подмастерье из третьей смены. Тот самый, что стружку выметал и масло подливал, когда вы «гравитационный станок» мучили.

— Кому? — я ткнул пальцем в адрес на обороте, написанный уже другой рукой, более твердой.

— «Любезному дядюшке Прохору Игнатьевичу», — с ядом в голосе процитировал Иван Дмитриевич. — В Варшаву. Герцогство Варшавское. Протекторат Наполеона. Передний край Великой Армии. «Дядюшка», скорее всего, носил эполеты французской разведки и фамилию вроде Дюпон или Лефевр.

Он помолчал.

— Мы перехватили письмо на почтовой станции под Смоленском, — продолжил Иван Дмитриевич. — Мои люди там теперь каждое слово через сито сеют. Федька ваш сдал письмо ямщику за полтину, тот и рад был стараться, да вот беда — грамотный попался смотритель.

— Взяли? — спросил я. — Федьку взяли?

— Нет.

Я вскинулся.

— Почему? Он же предатель! Он же видел станок! Он видел затвор! Завтра он напишет про «гриб» и медные пояски!

Иван Дмитриевич поморщился, словно от зубной боли.

— Сядьте, Егор Андреевич. И выключите кавалериста. Включите голову. Если мы возьмем Федьку сейчас — цепочка оборвется. Тот, кто ждет письма в Варшаве, поймет, что канал раскрыт. И пришлет нового. Более хитрого. Которого мы, возможно, и не найдем сразу. А Федька… он дурак. Жадный, глупый дурак.

Он наклонился вперед, и свет лампы выхватил хищный блеск его глаз.

— У нас есть уникальная возможность, полковник. У нас есть враг, который верит этому каналу. И у нас есть дурак, который готов написать все, что увидит. Или… все, что мы дадим ему увидеть.

Я сидел в кресле, крутя в пальцах карандаш. Смысл его слов доходил до меня медленно, пробиваясь сквозь пелену гнева.

— Дезинформация, — произнес я. — Вы хотите скормить ему тухлое мясо. Провернуть второй раз одно и то же?

— Я хочу, чтобы французские инженеры потратили время и деньги на путь в никуда. А еще лучше — чтобы они убили себя собственными руками.

Он кивнул на чертежи, разбросанные по столу.

— Ваша винтовка, Егор Андреевич. Ваша пушка. Они ведь держатся на волоске, верно? На нюансах. На правильной стали. На углах наклона. На допусках.

— Да, — согласился я. — Одна ошибка в геометрии затвора — и его вырвет давлением. Один неверный градус в нарезах — и ствол разорвет.

— Вот именно. — Иван Дмитриевич улыбнулся, но улыбка эта не коснулась глаз. — Мы не можем просто убить шпиона. Это слишком гуманно для войны, которая стоит на пороге. Мы должны сделать так, чтобы их пушки взрывались на полигонах, убивая их генералов и лучших механиков. Мы должны подсунуть им «троянского коня».

Я встал и подошел к окну. Там, в темноте, спал завод. Где-то там, в бараке, спал и тот самый Федька, мечтая о варшавском серебре. Он не знал, что его судьба уже решена. Он был уже не человеком, а почтовым голубем, которому предстояло отнести чуму в гнездо к врагу.

— Мне нужен Кулибин, — сказал я, поворачиваясь к собеседнику. — Чтобы обмануть французских инженеров, мало наврать. Надо наврать гениально. Правдоподобно. Так, чтобы они поверили и начали строить.

— Зовите, — кивнул Иван Дмитриевич.

Глава 8

Иван Петрович появился через десять минут, разбуженный Захаром. Он был зол, в наспех наброшенном халате поверх ночной рубашки, и его седая борода воинственно топорщилась.

— Что за манера, господа! — прогремел он с порога. — Ночь на дворе! Я только-только придумал, как улучшить спуск на нашей «вертушке», а вы…

Я молча протянул ему письмо Федьки.

Кулибин взял листок, поднес к глазам, щурясь без очков. Читал он дольше, чем я. Я видел, как меняется его лицо. Как исчезает сонное раздражение, сменяясь сначала недоумением, а потом — белой, яростной краской гнева.

Руки его задрожали. Он скомкал письмо.

— Щенок… — прошипел он. — Я ж его… Я ж ему сам показывал, как резец точить! Я ж ему, подлецу, пряников давал, когда он палец прищемил! «Труба винтом»⁈ Ах ты, иуда грошовая!

Он рванулся к двери.

— Где он⁈ Я ему сейчас своими руками хребет переломаю! Лично! Ломом!

Захар, стоявший у двери, молча, но твердо преградил ему путь своей широкой грудью. Кулибин уперся в него лбом, сопя как паровоз.

— Иван Петрович! — окликнул я его. — Остыньте. Ломом — это просто. Ломом любой дурак может. А нам нужно наказать не его. Нам нужно наказать тех, кто его купил.

Старик замер. Тяжело дыша, он повернулся ко мне.

— Что вы предлагаете?

— Месть, Иван Петрович. Инженерную месть. Самую страшную и извращенную, на какую только способен ваш гений.

Я усадил его за стол, налил воды. Руки механика все еще дрожали, стакан бился о зубы.

— Наполеон ищет наши секреты, — начал я. — Он узнал про нарезной ствол. Теперь он захочет узнать самое главное: как мы его запираем. Как работает наш затвор. И какую сталь