Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Строгановскую, — буркнул Кулибин. — Тигельную.

— Французы этого не знают. Для них сталь — это сталь. Они попытаются повторить. И если мы дадим им правильный чертеж… они повторят. У них есть заводы в Льеже, в Сент-Этьене. У них есть умные головы.

Я придвинул к нему чистый лист ватмана и готовальню.

— Нарисуйте мне затвор, Иван Петрович. Наш затвор. Тот самый, с «грибом» и обтюрацией. Тот, над которым мы рыдали ночи напролет.

Кулибин непонимающе уставился на меня.

— Вы хотите отдать им…

— Я хочу, чтобы вы нарисовали его так, чтобы он выглядел рабочим. Чтобы любой инженер, взглянув на чертеж, сказал: «Oui, c'est magnifique! Это будет работать!». А потом…

Я наклонился к его уху.

— … а потом внесите туда одну маленькую деталь. Ошибку. Крошечную. Незаметную глазу дилетанта. Но такую, которая при давлении пироксилина превратит этот затвор в осколочную гранату прямо у лица стрелка. Или еще лучше инженеров, которые будут это собирать или хотя бы испытывать.

Глаза Кулибина расширились. Он посмотрел на меня, потом на Ивана Дмитриевича, который сидел в тени и одобрительно кивал.

— Саботаж… — прошептал механик. — Вы хотите, чтобы я спроектировал смерть.

— Не смерть, Иван Петрович. Урок. Урок того, что воровать чужие секреты — опасно для здоровья.

Кулибин медленно потянул к себе карандаш. Гнев уходил, уступая место холодному расчету. Он начал думать.

— Если поменять марку стали… Нет, они сделают анализ осколков… Если изменить шаг резьбы… Заметит хороший токарь…

Он начал чертить. Линии ложились на бумагу уверенно, жестко. Контур ствола. Казенная часть. Тело затвора. Тот самый «шпингалет», который мы выстрадали.

— Боевые упоры, — вдруг сказал он, и голос его стал сухим, деловым. — Вся сила отдачи держится на двух боевых упорах.

Он нарисовал выступы на теле затвора.

— Мы сделали их скругленными. С галтелями. Радиус перехода от тела упора к цилиндру затвора — три миллиметра. Чтобы снять напряжение металла. Вы же мне сами про концентрацию напряжений лекцию читали, Егор Андреевич.

— Читал.

— А теперь смотрите.

Кулибин стер скругления. Затем взял остро заточенный карандаш и нарисовал угол. Прямой, жесткий угол в девяносто градусов. Без радиуса. Без смягчения. Просто врезка.

— Выглядит аккуратно, — прокомментировал он, любуясь своей работой. — Даже красивее, чем с галтелью. Строго. По-европейски. Технологично — фрезой прошел и готово. Любой французский мастер скажет спасибо за простоту.

Он поднял на меня взгляд. В глубине его зрачков плясали недобрые огоньки.

— Но здесь, в этом прямом углу, при выстреле соберется всё напряжение. Вся сила удара сконцентрируется в точку. В линию толщиной с волос. И пойдет трещина.

Я представил это. Выстрел. Чудовищное давление давит на дно гильзы (или нашего обтюратора). Затвор держится упорами. Металл напрягается. И там, в углу, где нет плавного перехода, кристаллическая решетка не выдерживает.

Хрясь!

Упоры срезает. Чисто, как ножом. Затвор, ничем больше не удерживаемый, летит назад со скоростью пушечного ядра. Прямо в лоб тому, кто нажал на спуск.

— Первый выстрел выдержит? — спросил я. — Нам нужно, чтобы они успели обрадоваться. Чтобы доложили Наполеону об успехе.

— С дымным порохом — выдержит, — уверенно сказал Кулибин. — Может, и десяток выдержит. А вот с пироксилином… Или даже с усиленным зарядом, который они захотят применить, чтобы пробить броню…

Он усмехнулся.

— На третьем-четвертом выстреле пойдет усталость металла. Микротрещины. А на пятом…

Он провел рукой по горлу.

— Причем внешне, Егор Андреевич, заметить ничего нельзя будет. Чертеж-то правильный! Геометрия верная! Запирается! Щелкает! Только физику обмануть нельзя. Концентратор напряжения — это приговор.

— А если они догадаются скруглить?

— Французы? — фыркнул Иван Дмитриевич. — Они педанты. Если в русском чертеже нарисован прямой угол — они сделают прямой угол. Они же считают нас варварами, которым случайно повезло. Они подумают: «Раз эти дикари так сделали и у них стреляет, значит, так надо».

Кулибин тем временем вошел во вкус.

— И еще… давайте-ка мы им и со сталью поможем.

Он написал сбоку от чертежа, в графе материалов: «Сталь закаленная, твердость 60 единиц».

— Зачем? — не понял я. — Мы же делаем 45–50, чтобы вязкость была.

— Вот именно! — старик хихикнул, и этот смешок был достоин Мефистофеля. — Перекаленная сталь твердая, но хрупкая. Стекло! В сочетании с острым углом упоров… Это будет не просто разрыв. Это будет шрапнель. Корпус затвора разлетится на мелкие осколки.

Он закончил чертеж. Это был шедевр. Шедевр дезинформации. Красивый, чистый, подробный чертеж убийцы.

— Теперь, — сказал я, — нам нужно придать этому документу товарный вид.

Я взял лист. Смял его немного. Капнул маслом на край. Потер сгибы грязным пальцем.

— Иван Дмитриевич, — я протянул «документ» главе Тайной канцелярии. — Ваша работа. Положить. Так, чтобы Федька нашел. Но не слишком просто, а то заподозрит. Пусть… пусть украдет.

— У «пьяного» мастера? — предложил он, бережно принимая лист двумя пальцами. — Скажем, Кулибин запил с горя, что пушка не выходит, и забыл секретные бумаги в кабаке? А Федька их подберет. Или выкрадет из незапертого ящика стола, пока мастер спит.

— Из ящика лучше, — кивнул Кулибин. — Я сегодня устрою разнос в цеху. Буду орать, швырять инструменты. Создам видимость паники. Мол, ничего не клеится, чертежи переделываем. Оставлю этот лист сверху, якобы «последний, утвержденный вариант». И уйду, «забыв» запереть кабинет. А Федька… он же возле меня постоянно крутится, шельма.

— Отлично, — подвел итог я. — Так и сделаем.

Иван Дмитриевич спрятал чертеж за пазуху мундира.

— А что с Федькой потом? — тихо спросил Кулибин. Гнев его улегся, осталась только горькая обида учителя, которого предал ученик. — Когда он передаст…

— Когда передаст — мы его возьмем, — жестко ответил Иван Дмитриевич. — Тихо. Без шума. Отправим его… скажем, на строительство укреплений в Бобруйск. В кандалах. Там нужны рабочие руки. А его «дядюшке» сообщим, что племянник спился или помер от тифа. Канал должен оставаться «спящим», на случай, если нам понадобится скормить им еще что-нибудь.

Кулибин тяжело вздохнул и опустился на стул.

— Эх, люди, люди… — пробормотал он. — Я ему, дураку, тайны механики открывал… А он их на варшавские сребренники променял.

— Не грустите, Иван Петрович, — я положил руку ему на плечо. — Вы сегодня совершили поступок, который, возможно, спасет тысячи русских солдат. Вы превратили их жадность в наше оружие.

Старик поднял на меня глаза. В них больше не было огня, только безмерная усталость.

— Знаю, полковник. Умом понимаю. А сердце… сердце болит. Гадко это все. Инженер должен строить, а не ловушки ставить. Но… — он выпрямился, и в голосе снова зазвенел металл. — Но если они пришли к нам с мечом, пусть этот меч у них в руках и сломается. Идите, Иван Дмитриевич. Кладите вашу