Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Монолит, — удовлетворенно констатировал механик, отбрасывая инструмент. — Скорее медь порвется, чем сдвинется. Насечки держат, термоусадка держит. Теперь нарезы в безопасности, Егор Андреевич.

Я взял в руки тяжелый, еще прохладный снаряд. Изуродованное зубилом медное кольцо казалось мне самым прекрасным ювелирным украшением на свете.

— Теперь на токарный станок, — распорядился я. — Проточить медь в чистый размер, заполировать, нанести смазку. И…

Я посмотрел на лежащий в углу ствол, который мы так долго мучили тросами и гирями.

— И можно заряжать.

— Страшно, барин, — честно признался Федор. — А ну как всё же сорвет?

— Не сорвет, — уверенно ответил Кулибин, вытирая потные руки платком. — Против лома нет приема, а против законов природы — тем более. Холод и жар свое дело сделали. Теперь дело за химией. За вашим порохом, полковник.

Мы стояли в прокопченной кузнице, среди тающего льда и остывающего металла. Пять снарядов с медными поясками. Первые вестники новой эры артиллерии. Мы решили снарядную дилемму, используя лишь соль, лед и русскую смекалку.

Наполеон мог вести с собой лучших инженеров Европы. У него могли быть бронзовые пушки, отлитые по чертежам самого Грибоваля. Но у него не было Кулибина. И у него не было нас — людей, которые готовы были соединять несоединимое ради того, чтобы выжить.

* * *

Снаряды лежали рядком на верстаке, хищно поблескивая медными поясками. Они были совершенны. У них была аэродинамика, была твердость уральской стали, была способность вгрызаться в нарезы. Но у них не было главного.

У них не было души. Точнее, у них не было воли к смерти.

Я крутил в руках тяжелую стальную болванку. Это была просто очень дорогая кувалда. Чтобы она стала оружием, она должна взорваться. И не когда-нибудь, когда догорит пресловутый фитиль в деревянной трубке, а именно тогда, когда нос снаряда коснется французской земли. Или французского редута.

— Трубки, — проскрипел Кулибин, заглядывая мне через плечо. Он тоже понимал проблему. — Старые брандтрубки здесь не сработают, Егор Андреевич.

— Не сработают, — согласился я, откладывая снаряд. — Скорость полета у нас — две скорости звука. Стандартная дистанционная трубка с пороховой мякотью на такой скорости просто потухнет. Или сгорит мгновенно от напора воздуха. Это лотерея. А если снаряд зароется в землю болота? Фитиль погаснет, и мы подарим врагу килограмм пироксилина.

Я сел за стол. Передо мной лежал чистый лист.

— Нам нужен удар, Иван Петрович. Мгновенное действие. Нос касается препятствия — бах! Никаких задержек.

Я начал чертить. Идея была проста до примитивности, она пришла из моего времени, из базовых учебников по боеприпасам.

— Ударный взрыватель, — пояснил я, прорисовывая цилиндрический корпус, который ввинчивается в «голову» снаряда. — Смотрите. Внутри канал. В канале — массивный боек с иглой. Внизу — капсюль с гремучей ртутью.

Иван Петрович надел очки, наклонился ниже.

— Пока снаряд летит, боек висит на срезной чеке. Тонкой медной проволочке. Как только снаряд ударяется носом о землю… Инерция, Иван Петрович! Снаряд останавливается, а тяжелый боек внутри продолжает движение вперед.

Я резко чиркнул карандашом вниз.

— Он срезает проволоку, накалывает капсюль. Искра, детонатор, взрыв. Просто, как молоток и гвоздь.

Кулибин молчал. Он смотрел на чертеж, шевелил губами, просчитывая векторы сил, которые я, в своем конструкторском раже, упустил.

— Молоток и гвоздь, говорите… — протянул он наконец. Тон у него был, мягко говоря, скептический. — А скажите мне, полковник, какова будет перегрузка при выстреле?

— Огромная. Сотни G.

— Вот именно. Сотни. Ваш снаряд получает пинок под зад чудовищной силы. Он резко срывается с места. А что делает тяжелый боек внутри?

Механик ткнул пальцем в мой рисунок.

— По закону инерции он захочет остаться на месте. Снаряд летит вперед, а боек прижимается к дну канала. С огромной силой.

— Правильно. Поэтому я поставлю там пружину, чтобы она не дала бойку…

— А если пружина лопнет? — перебил Кулибин. — Или если вы уроните снаряд при заряжании? Донцем вниз? Боек по инерции пойдет вниз, наколет капсюль — и прощай, расчет? Прощай, пушка? Прощай, мы с вами?

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он был прав. Моя схема была схемой самоубийцы. Простейший инерционный взрыватель был опасен в обращении. Нужен был предохранитель.

— Хорошо, — я потер лоб. — Мы поставим чеку. Жесткую чеку, как на гранате. Выдернул кольцо — зарядил в ствол.

— И пока заряжающий несет снаряд к казеннику без чеки, он спотыкается, — безжалостно продолжал Кулибин. — Бряк! И воронка вместо батареи. Нет, Егор Андреевич. Солдат у нас хоть и смекалистый, но в горячке боя ошибается. Предохранитель должен быть умнее солдата. Он должен сниматься сам. И только тогда, когда снаряд уже улетел далеко от пушки.

— Сам? Но как? Таймер?

— Механика, — многозначительно поднял палец Иван Петрович.

Он отодвинул меня плечом, взял карандаш. Но не стал править мой чертеж, а нарисовал рядом новый узел.

— Вы заставили снаряд вращаться, полковник. Вы нарезали ствол, отлили медные пояски, обложили их льдом… Снаряд в полете крутится, как волчок. Тысячи оборотов в минуту!

Глаза старика загорелись.

— Глупо не использовать такую дармовую энергию.

Он нарисовал в передней части взрывателя странную конструкцию. Винт. На винте — гайка с лопастями. Крошечный пропеллер.

— Что это? — не понял я.

— Вертушка, — с любовью произнес Кулибин. — Ветрянка. Смотрите. Боек мы запираем винтовым стержнем. Он не может сдвинуться ни вперед, ни назад. Он намертво прикручен. Хоть роняй снаряд, хоть кувалдой бей — игла до капсюля не достанет.

Он начал штриховать лопасти.

— Заряжаем. Стреляем. Снаряд вылетает. Безопасный, как булыжник. Но тут его подхватывает воздух. Набегающий поток бьет в эти лопасти. А снаряд еще и вращается!

Я начал понимать. Господи, как же красиво!

— Вертушка начинает крутиться… — прошептал я.

— Во-о-от! — Кулибин торжествующе усмехнулся, поднимая указательный палец вверх. — Она начинает вывинчивать предохранительный стержень. Сама! Воздух крутит ее, резьба работает. Оборот за оборотом, винт выходит наружу.

Он нарисовал траекторию полета.

— Десять метров… двадцать… пятьдесят… Винт выкручивается. И в какой-то момент — дзинь! Он выпадает совсем. Улетает в сторону. И вот только теперь, метрах в ста от пушки, боек освобождается. Он висит только на слабенькой срезной чеке, готовый к удару.

Старик отбросил карандаш и посмотрел на меня поверх очков. В его взгляде читалось торжество чистой мысли над грубой силой.

— Если снаряд ударится о ветку сразу после вылета — он не взорвется. Если разорвет ствол — он не сдетонирует. Он станет бомбой только там, в небе, на пути к супостату. Мы дадим смерти отсрочку, Егор Андреевич. Чтобы она настигла того, кого надо.

Я смотрел на этот эскиз. Маленькая латунная деталь. Крыльчатка. Червячная