Дурак. Книга 2 - Tony Sart

пола. Стали отчетливыми белесые волосы, старческие, жидкие, но при том сохранила гостья ту крепость их, позволявшую иметь косу до земли. Длинные, слишком длинные руки, узловатые и страшные, сжимали массивную ступу. Обычную, слегка треснутую у обода. В таких толкут муку в каждом доме. Многообразие невнятных тряпок свисавших с костлявых углов тела незнакомки, придавали ей неряшливости, дикости. В целом весь вид проявившейся фигуры был мирским, бытовым. Так могла бы выглядеть любая знахарка или наузница-отшельница. Если бы не странные, нелюдские формы женщины и ее лицо.

Мазня чернильная, не лицо. И живыми казались те разводы, плыли они, медленно перетекали, как деготь в чане. И в черном этом омуте не разобрать было ни глаз, ни рта, ни хоть каких-то черт человеческих.

Гостья неслышно приблизилась к мужчине. Встала в шаге за его спиной. Тоже молча стала смотреть вдаль. По крайней мере так могло показаться.

— Ивара работа? — после долгой паузы спросил мужчина. Кивком он указал на бездыханное тело, распластанное в высокой траве почти у его ног. Тело со стрелой в спине.

Его тело.

— Какая уж разница. — Безучастно произнесла незнакомка за спиной.

— И то верно. — Как-то легко согласился мужчина и оба они вновь надолго замолчали.

Белесое пятно, заменившее солнце, коснулось верхушек далеких деревьев.

— Пойдем. — высокая женщина слегка тронула воина за плечо.

Тот, чье тело лежало в траве, еще раз кивнул, повернулся и без страха взглянул в черное пятно, заменявшее лицо незнакомки.

Все же он был смелым человеком.

Фигура слегка стукнула пестом, отчего внутри ступы раздался неожиданно утробный глубокий гул, и собралась уже поворачиваться. Но воин вдруг не выдержал, шагнул ближе и прошептал:

— Каково там, в Лесу?

В голосе его сквозили нотки тревоги.

Незнакомка плавно повернулась, тряхнула тяжелой белесой косой и чуть склонила голову. Можно было подумать, что она улыбается. Мягко, грустно. Как много слышала она этот вопрос! Зная, что за ним всегда скрывался простой человеческий ужас невиданного. Она знала, что ответить, как упокоить.

— Не страшно. — Даже немного ласково сказала она. Как младенчика баюкала.

Мужчина поджал губы, желваки его заиграли. Он кивнул в третий раз и они двинулись прочь, уходя в чащу от белесого пятна в сером небе, от недвижной травы, от бездыханного тела со стрелой в спине.

Уходили, постепенно расплываясь туманом, растворяясь.

Вот уже и нет никого.

В Лес увела Яга покойного…

Отер открыл глаза и сел одним рывком.

Вокруг лежала тихая ночь, лунная и покойная. Серебряный свет заливал разрушенное капище, отчего черные контуры изб, идолы пращуров и остовы хозяйственных построек казались ненастоящими, плоскими. Юноша, все еще растревоженный странным сном-маревом, утер со лба холодную испарину и долго разглядывал капли на пальцах. Сейчас отчего-то походили они на кровь — темные, густые, набухшие.

Мельком обернувшись на спящего как ни в чем не бывало дядьку, парень тихонько поднялся и медленно побрел вдоль руин. Легкий ветерок гулял в травах, заглядывал в смоляные провалы пустых окон, шелестел золой. В воздухе стоял устойчивый запах гари и молодцу еще показалось то странным, ведь ведунское кубло спалили много лет назад. Давеча даже Лебедь княжич упоминал, что был он малым… однако горло не переставало першить и постоянно хотелось почесать переносицу, чихнуть. То ли спросонья, то ли все еще не отойдя от ночных видений, но Отер лишь вяло отмахнулся от надоедливого смрада, мало ли что почудится, и продолжил бесцельно блуждать по кругу пока не вышел к окраине деревеньки.

Встал у кромки расплескавшегося поля, бездумно уставился в ночь. Колышущиеся дикие колосья в свете луны казались бескрайним штормовым морем, перекатывались протяжными волнами, что уносились в невидимую даль, во мрак. И в такт этому волнению плыли по угольному небу рваные облака.

Парень невольно залюбовался такой красотой. Было в этом ночном буйстве что-то такое… вечное. Приходили и уходили народы, ломались устои, оканчивались жизни и начинались новые, но как всегда над диким полем висел блин луны и несся неведомо куда в призрачном свете пух.

Задумавшись, парень не сразу понял, что что-то мешает ему раствориться в бесконечном потоке, елозит на самой кромке взгляда. Словно песчинка в глазу. Режет, заставляет моргать вновь и вновь. Юноша пригляделся и буквально обомлел.

Вдали, шагах в сорока прямо посреди поля кувыркалась женщина.

Она то выныривала из высокого разнотравья, то вновь пропадала. Слегка подпрыгивала, разворачивалась, отшатывалась и вновь кувыркалась. Раз за разом, вокруг одного места. Делала она это с каким-то неистовством, одержимостью, больше похожей на пляски одурманенных чумными травами знахарей севера.

Шаг, кувырок, разворот.

Снова.

И снова.

Это было непонятно и это было… жутко.

На ум юноше тут же пришли страшные былички про босорок, что по ночам вяжут и надламывают колосья дабы попортить урожай или же про безумных ведьм, что своим ядовитым молоком травят землю на полях, однако, наблюдая за женщиной юноша почти сразу отбросил подобные подозрения. Тут-то чего ей портить, что глазить? Дикое поле кругом, которое в последний раз орало да плуг знало еще, тогда…

Когда капище за спиной помнило дыхание жизни.

Но больше сейчас молодца занимало то, что страха в нем не было. Несмотря на странные действа, не чувствовал он внутри себя ни оторопи, ни тревоги. Так, легкий интерес, не более.

Женский силуэт меж тем все продолжал нырять без устали средь высокой травы.

Раз.

Еще раз.

Молодец словно завороженный не мог отвести взгляда от этого ее занятия и в какой-то миг ему вдруг показалось, будто он через такое расстояние, через шелест диких колосьев может разобрать бормотание странной незнакомки:

— Не ладится… Отчего же не выходит!

Нырок. Чтобы через мгновение выпрямиться и бормотать:

— Не выходит. Как же…

И блин луны насмешливо освещает поле с безумицей.

— Чудная какая ночь… — пробормотал Отер. — Да все чудное. То княжич этот, потом сон, а теперь вот эта…

— Не сумеет. — раздалось вдруг совсем рядом. — Жара ведогоня не хватит. Да и нож не тот.

На удивление даже сейчас, когда подле юноши зазвучал незнакомый голос, он не дрогнул. Хотя, казалось бы, коль посреди диких мест в одинокой ночи вдруг кто-то заговорит с тобой, то любой даже самый отважный человек порядком может напрудить в портки. Или отскочить и выхватить нож. Потому как не начинают бесед во мраке добрые люди. Хотя… а как их вообще начинать во тьме.

Находясь словно в дурмане и плывя по вялому течению подобных мыслей, Отер лишь