Великий реформатор - Денис Старый

И вдруг Гордон с пугающей ясностью осознал: жесткие, бескомпромиссные и порой жестокие методы того же Стрельчина теперь не казались ему варварскими. Диким было то, что творили «цивилизованные» шведы.

«Видимо, наступило такое время, — хмуро рассуждал шотландец. — Когда эффективность боевых действий, выживание государства и людей ставятся куда выше книжной рыцарской чести, красивых поз и устаревших правил ведения войны».

Странно было признавать, что он, умудренный годами, сединами и военным опытом генерал, до сих пор летал в облаках, ставя вопросы благородства выше вопросов выживания.

— Идем, Иероним, — бросил Гордон, разворачиваясь. Кираса тускло лязгнула. — Послушаем, что нам скажут эти стервятники. И приготовь штуцерников на стенах. Если мне не понравится их тон — я прикажу стрелять.

Шведский фельдмаршал, Рутгер фон Ашеберг, ожидавший Гордона на нейтральной полосе, сидел в седле так, словно принимал парад в Стокгольме. На нем был мундир, вычищенный до такого немыслимого блеска, будто его только что забрали от лучшего полкового портного. Ни пятнышка копоти, ни брызг.

Это выглядело издевкой. Кони, пушки и тысячи мечущихся в бою людей так истоптали все окрестности Новгорода и его посад, что земля вокруг превратилась в сплошную чавкающую рану. Ледяная грязь, щедро перемешанная с кровью и кусками разорванных ядер тел, доходила лошадям почти до колен. От русских позиций несло кислым пороховым дымом, потом и смертью, а от главнокомандующего шведским корпусом — дорогой Кельнской водой.

— Я могу разговаривать с вами на немецком языке, герр Гордон. Если же вам так будет угодно, то и на французском, — произнес Рутгер фон Ашеберг.

Он смотрел на закопченного, уставшего шотландца с откровенным снисхождением. Так титулованный вельможа, брезгливо морщась, смотрит на провинившегося, измазанного в навозе вассала.

Гордон тяжело оперся закованной в сталь рукой о луку седла. Ветер трепал гриву его черного жеребца.

— Уверен, что если вы столь склонны изучать иностранные языки, то уже в самом ближайшем времени вам придется в совершенстве выучить русский, — хрипло, но так, чтобы слышала вся шведская свита, отчеканил Гордон.

В этот момент, стоя по колено в промерзлой новгородской грязи, старый наемник Патрик Гордон никогда не ощущал себя более русским, чем сейчас. И никогда еще он этим так отчаянно, до спазма в горле, не гордился. Его скупое, прагматичное воображение живо нарисовало картину: этот лощеный павлин ползает на коленях по вытоптанному снегу и, глотая слезы, упражняется в знании русского языка, стараясь без акцента выговорить слова о безоговорочной капитуляции.

Швед насмешливо приподнял бровь:

— Ну, вы же люди военные и знаете: я спрашиваю у вас это лишь для того, чтобы соблюсти правила игры. А так… для вас всё уже предрешено. Резервы вашего царя не подойдут сюда еще дюжину дней, а то и все двадцать. И не рассчитывайте, что вы со столь скудным запасом пороха, нехваткой свинца и жалкими остатками артиллерии сможете отстоять эту старую рухлядь.

Фельдмаршал издевался. Он намеренно подвел коня именно к этому участку крепости. Здесь древняя каменная стена Кремля была полностью разобрана, а новые каменно-земляные бастионы возвести попросту не успели. Вместо твердыни перед шведами зияла брешь — оплывшие валы, наспех укрепленные фашинами, рогатками и мешками с мерзлой землей.

Слова шведа ударили Гордона словно обухом. Старый генерал вдруг всё понял. Когда в следующий раз шведы пойдут на штурм, они бросят всю свою стальную массу именно сюда. В эту открытую рану. То, что предыдущие атаки шли в лоб, на уцелевшие каменные стены — где шведы, не имея штыков, десятками гибли в тесноте под ударами русских фузей, — было лишь кровавой обманкой. Они оттягивали внимание и скудные силы защитников от главного направления. Сюда ударит главный кулак.

Гордон молчал. Не потому, что растерялся или ему нечего было сказать. Внутри у него бурлила такая первобытная, темная ярость, что челюсти сводило судорогой. Ему нестерпимо хотелось пустить в ход густой, многоэтажный русский мат, который он, просвещенный европеец, освоил здесь пугающе быстро и к месту. Но он держал лицо. Каменное, страшное лицо человека, готового забрать с собой в ад тысячи врагов.

— Итак, я предлагаю вам почетную сдачу, — продолжил фельдмаршал, чуть повысив голос, чтобы перекрыть завывание ветра. — Я знаю, что из всех войск здесь боеспособен только ваш личный полк — те, из кого вы хотели слепить дивизию наемников. Этот полк уйдет. С развернутыми знаменами и под барабанный бой. Вы сохраните шпаги и присоединитесь к своему царю. А еще… у вас будет небольшое поручение от меня. Вы донесете до Москвы мысль о том, зачем мы наносим этот справедливый удар, отбрасывая Россию в ее амбициях на долгие месяцы назад. Ну и готовы заключать мир. Не нужно лишнее кровопролитие.

Сказав это, швед замолчал в ожидании ответа.

Но Гордон продолжал смотреть на него молча. Его немигающий, тяжелый взгляд давил. Если в первые секунды это молчание могло показаться свите фельдмаршала растерянностью или детской обидой побежденного, то теперь атмосфера неуловимо сломалась.

Воздух между всадниками словно заледенел. Блестящий командующий шведскими войсками, приехавший диктовать волю, вдруг начал ерзать в седле. Странным, непостижимым образом в этом затянувшемся молчании именно измазанный копотью Гордон стал выглядеть абсолютным, подавляющим хозяином положения.

— Как я могу расценивать ваше молчание? — голос шведа дрогнул, утратив бархатную вальяжность.

Он нервно оглянулся на своих приближенных. Офицеры в идеальных синих мундирах прятали глаза, пожимали плечами или отворачивались, делая вид, что абсолютно ни при чем и в упор не видят конфуза своего главнокомандующего.

Патрик Гордон в последний раз вперил взгляд в глаза главному шведу. Он смотрел цепко, впечатывая в память каждую черточку его породистого лица. Запоминал, чтобы уж точно не ошибиться в грядущей рукопашной свалке. Чтобы крикнуть своим солдатам не поднимать его на штыки, а оставить жизнь этому высокомерному военачальнику — и потом предать его жесточайшему, публичному позору.

Сохраняя ледяное достоинство, честь и верность присяге, шотландский генерал на русской службе коротко и жестко дернул поводья.

Его вороной скакун с белым пятном на лбу круто развернулся и пошел к русским позициям. Жеребец словно перенял гордость хозяина: он ступал мирно, благородно, картинно высоко вскидывая ноги над кровавым месивом, будто выступал на королевском конкуре.

Гордону в этот миг до дрожи хотелось лишь одного — чтобы жеребец напоследок обильно опорожнился прямо перед носом опешившей шведской делегации, закрепив дипломатический эффект. Но, к легкому сожалению генерала, физиология животного подвела.

Едва копыта вороного застучали по наспех брошенным доскам у того, что осталось от