Великий реформатор - Денис Старый

Да, я уже знал, правда от шведов, что как минимум треть иностранных наемников, сожравших русское золото, предали нас и переметнулись к врагу при первых же выстрелах. От этой мысли рука сама тянулась к эфесу сабли.

Ничего. Дойдет очередь и до них. Я лично прослежу, чтобы каждый иуда, нарушивший присягу русскому царю, закончил свою жизнь на неструганом осиновом колу. Договор с Россией нерушим, а измена карается только смертью.

Глава 7

Новгород.

4 января 1684 года

Ледяная, перемешанная с пороховой копотью и кровью грязь тошнотворно чавкала под сапогами защитников Новгородского Кремля. Снег давно превратился в бурое, растоптанное тысячами ног месиво, местами доходившее людям почти до колен.

Снизу, из-за валов, сухо треснул выстрел шведского мушкета. Свинцовая пуля со злым визгом чиркнула по каменному зубцу, выбила сноп каменного крошева и с влажным хрустом вошла в шею молодого пушкаря, тянувшего к орудию банник.

Парень даже не вскрикнул — только захрипел, роняя древко в грязь, и осел на корточки, зажимая руками пульсирующими толчками кровь. Двое новгородцев-ополченцев тут же оттащили его за лафет, скользя в кровавой жиже, но пушкарь уже затихал, стекленея глазами в низкое, серое январское небо.

Генерал-лейтенант русской армии Патрик Гордон, стоявший всего в двух шагах от убитого, даже не шелохнулся. Бывает… Шведы могут себе позволить, у них много пороха. В вот защитникам нужно экономить даже на ответных одиночных выстрелах. Иначе будет новый приступ, а отбиваться нечем.

Закованный в тяжелую стальную кирасу, с массивными наплечниками и наколенниками, Гордон тяжело опирался на эфес большого меча. Весь его вид, непоколебимый, как гранитная скала в шторм, буквально кричал измотанным защитникам Новгородского Кремля: мы не сломлены! Он всем своим видом призывал шведов рискнуть и пойти на очередной штурм, чтобы напороться на ощетинившуюся сталью стену.

Хотя и желал потянуть время. Ну должно же прийти подкрепление. Он же знал, как умеют русские полки переходить…

«Уже должны были быть», — подумал Гордон, не меняя внешне надменного вида.

Но это была лишь маска. Внутри у старого шотландца бушевали совсем иные, мрачные эмоции.

Глядя на выстроившихся вдоль стены солдат, сжимавших замерзшими пальцами ложа гладкоствольных фузей с примкнутыми штыками, Гордон трезво оценивал шансы. Штыки — гениальное русское новшество, дающее страшное преимущество в ближнем бою против шведов, у которых их не было и в помине. Если враг полезет на стены с тесаками да мушкетными прикладами, пехота поднимет их на сталь. Один штурм они выдержат точно. Вырежут, скинут в ров.

Но если последует череда непрерывных накатов? Отбиваться будет некому и нечем.

Шведы пришли в Новгород слишком внезапно. Как снег на голову. И самое паршивое — они ударили ровно тогда, когда сам Гордон находился в отъезде, проводя дальнюю рекогносцировку окрестностей. Главный пороховой запас так и не успели затащить за стены крепости, и теперь дефицит свинца и зелья висел над гарнизоном дамокловым мечом.

Потом генерал прорывался к своим, в крепость. Получилось. Но теперь-то что?

Но хуже нехватки пороха было только одно — предательство. Подлое, масштабное, ударившее в самую спину.

Как только передовые разъезды шведов подошли к Новгороду, они не стали тратить время на правильную осаду. Они начали рассылать прокламации. Десятки писем полетели в лагерь, призывая иностранцев «не служить этому русскому злодею-царю».

А иноземцев в Новгороде хватало. Из шести тысяч человек приехавших в Россию за воинской славой европейцев, Гордон только-только начал формировать новую, современную дивизию. Многие прибыли в Россию буквально на днях. Кому-то сильно не понравилось, что их, просвещенных европейцев, по прибытии в эту дикую северную страну не осыпали золотом с ног до головы. Они еще даже не успели присягнуть на верность русскому царю, считая себя вольными птицами.

У других был животный страх. Шведская армия славилась своей жестокостью и выучкой. Многие новоприбывшие наемники, не нюхавшие пороха ни в Австрии, ни в Крыму, откровенно боялись ввязываться в кровавую бойню. Зачем умирать за русских, если можно встать на сторону тех, кто, скорее всего, победит?

И они побежали. Целыми ротами. Шведы посулили предателям даже не жалованье, а просто право на грабеж — им отдадут на растерзание Новгород. Гордону оставалось лишь стискивать зубы и, прохаживаясь вдоль строя оставшихся верными солдат, громко, чтобы все слышали, высмеивать нищету шведского короля.

— Видали вояк⁈ — кричал он тогда, указывая палашом в сторону вражеских бивуаков. — Король-голодранец! Не в состоянии оплатить услуги наемников и предлагает им кормиться добычей, словно грязным лесным разбойникам!

От тяжелых мыслей Гордона отвлек шум. Проскальзывая в вязкой, по-колено глубокой грязи, расталкивая плечами суровых, почерневших от копоти фузелеров, к генералу пробирался его адъютант — Иероним Шпигель.

Глядя на него, Гордон каждый раз невольно вспоминал Меншикова. Шпигель был немцем из Готторпа. Наглым, пронырливым, хватким. Для Гордона, помимо прочего, было важно, что его адъютант являлся католиком. Шпигель был старше Меншикова на несколько лет, но обладал той же дьявольской расторопностью. Он умел найти выход из патовой ситуации, мог раздобыть нужные сведения там, где пасовали лучшие разведчики и купцы, и всегда знал, как поднять настроение измотанным солдатам.

— Ваше превосходительство! — надрываясь, заорал Шпигель еще метров за пятьдесят до батареи, размахивая треуголкой.

Верный присяге генерал лишь страдальчески поморщился. Эта суетливая непоседливость адъютанта, орущего на виду у всего гарнизона, сейчас отчаянно конфликтовала с тем образом гранитного спокойствия и мужества, который Гордон с таким трудом выстраивал для своих солдат.

— Ну, что у тебя там горит? — сухо спросил командующий по-немецки, когда запыхавшийся Шпигель, едва не потеряв сапог в липкой жиже, затормозил перед ним.

— Так к восточным воротам переговорщики подошли! — выпалил Шпигель, глотая морозный воздух вперемешку с едким пороховым дымом. — Вас требуют, герр генерал!

— Требуют они… — процедил Гордон, и его рука крепче сжала рукоять меча. — Ядро раскаленное им в задницу, а не переговоры!

Он отвернулся к бойнице, глядя на виднеющиеся вдали шведские мундиры. Прямо сейчас Гордон ловил себя на мысли, что испытывает жгучее чувство, которое в будущем назовут «испанским стыдом».

Он, Патрик Гордон, всю жизнь причислявший себя к когорте просвещенных европейцев, людей чести и достоинства, свято верил, что войны должны вестись по правилам. Но то, как поступили шведы… Без объявления войны. Без предупреждения. Подло, в ночи, бросив конницу прямо на улицы спящего Новгорода, где рейтары тут же принялись рубить безоружных и творить страшные бесчинства, заливая город кровью.

Это было отвратительно.