Кому много дано. Книга 4 - Яна Каляева

Вышних йар-хасут на болоте или в Слободе можно было легко запутать словесной игрой. Стражников на воротах получилось «сломать» только философскими парадоксами.

Йар-хасут, у которого есть усы и сноха, очевидно, уже не поймаешь в семантическую ловушку. Так это работает. Наличие снохи… приземляет.

А что там за Нижние Владыки, я и вовсе боюсь представить.

Гнедич шагает бодро, с любопытством вертит по сторонам рыжей головой.

Город болотников раскрывается перед нами в самых причудливых ракурсах. Жители этого мегаполиса выглядят еще причудливее. Срединные не уродливы — ростом как мы, люди, сложены пропорционально. Только вот одеваются… своеобразно.

Впечатление, будто взяли гардероб провинциального театра — вместе с бутафорским цехом, — и вообще все, что там есть, раздали горожанам. И в этом присутствует даже некоторый стиль.

Главный модный тренд йар-хасут — закрывать глаза, ну или все лицо целиком. Бал правят очки, вуали и маски. Хотя некоторые Срединные ничего не носят, и них есть даже есть некое подобие глаз, довольно тщательно прорисованных и подвижных.

Среди вычурных, но все-таки не трешовых Срединных шныряют карлики-Вышние: эти по-прежнему выглядят как безумные бездомные. Бельма они, как правило, ничем не маскируют, а уж если решают — то тут и коробку на голове можно встретить, и пакет с надписью Gusi-Lebedi. И вообще, грязные они все, пыльные… Облезлые. «Изгной для облезлых» — не удивлюсь, если где-то на стене будет написано.

— А ты ведь, Егор, слабо знаком с корпусом ближневосточных античных текстов? — вполголоса произносит Гнедич.

Я, засмотревшись на барышню с совсем недурной фигурой — но в ироничной маске коня, — даже не сразу соображаю, о чем он спрашивает.

— Ну я греческие мифы читал… Или ты о чем? Какие ближневосточные тексты? Ты про Библию?

— Я про древнейший человеческий эпос, записанный на глиняных табличках, — изрекает дядя. — Шумерский, слышал?

— Ну-у…

— Все ясно. Древние мифы людей тонут в легендах кхазадов и особенно эльфов. Это беда, Егор! Все жители Тверди знают про Гиль-Галада, а многие ли знают про Гильгамеша? То-то и оно.

Не то чтобы я тут видел прямо беду-беду, но поддерживаю разговор:

— Ты это, Коля, к чему?

— На табличках древних шумеров описан Кур, подземное царство мертвых. «Страна-без-возврата». Знаешь, как там?

И Гнедич распевно читает:

— Напрасно вошедшие жаждут света,

Где пища их — прах, где еда их — глина,

Где света не видя, живут во мраке,

Как птицы, одеты одеждою крыльев,

На дверях и засовах стелется пыль…

…Ничего не напоминает, а? Тут у них, в городе, конечно, театр: вроде бы как у людей все устроено. Но мы-то с тобой понимаем, что это тоже лишь декорации, обезьянничанье, просто оно чуть-чуть более умелое, чем у мелочи на болотах… А что за задником? Пыль, глина, кости…

Не рассказывать же ему сейчас, что Хтонь на Тверди — воплощение разных мифологических образов моего мира? Может и эти, как их, шумеры тут отметились.

— А что там еще написано было? Содержательное? Такое, чтобы могло нам помочь сейчас?

Гнедич выдыхает сквозь зубы.

— У шумерского мира мертвых двое владык — Нергал, божество ярости и войны, демон с разинутой пастью. И его супруга Эрешкигаль, «великая подземная госпожа». Известна тем, что повесила собственную сестру на крюк.

— За что?

— За пузо! Кх-кх, ладно, извини. За попытку захвата власти. И нарушение извечного миропорядка. У них там очень суровый порядок, Егор! И у любого деяния своя цена есть. Ты почитай, когда выберемся! Пять тыщ лет назад люди уже все написали.…Хотя, кстати, оттуда выбраться почти невозможно. Есть только одна уловка.

— Какая?

Гнедич усмехается.

— Обмен. И не всегда добровольный. Вот так!

Тот, кто покинет страну-без-возврата —

За голову голову пусть оставит! — цитирует он.

На фразе «за голову — голову!» капитан стражи вздрагивает и снова неодобрительно на нас косится.

— А не болтайте-ка, Верхние! Пришли мы.

Интермедия 1

Макар. Отголоски чужих интриг

Егор и Николай Гнедич исчезают — словно два отражения в повернутой створке трельяжа.

Степка ахает.

Мы остаемся в кабинете Олимпиады Евграфовны вдвоем с гоблином; с картины надменно глядит волосатый слон.

Степка рефлекторно шарахается к двери, я ловлю его за шкирку:

— Куда! В коридоре камеры, а тут нет.

— Сейчас охрана придет! — паникует пацан.

— Никто не придет, не шуми. Закрой дверь аккуратно.

Кто мог явиться не вовремя, тот уже явился — я про Гнедича. Кроме Николая, в кабинет попечителя вряд ли кто-то сунется. Ну, может быть, Дормидонтыч. Или Гром со Щукой пойдут искать своего патрона. Но этим риском придется пренебречь.

— Так, слушай меня внимательно, Степан. Для начала… Да не ешь ты козюли, я тебя умоляю!

— Это я потому что нервничаю-ять…

— Для начала запри сейф «как было». Ну то есть, сделай так, чтобы следы взлома были максимально незаметны. Понял?

— Конечно, чего тут не понять, база…

Занявшись несгораемым шкафом, Степка немедленно перестает «нервничать» и становится точным, плавным, скупым на движения, точно микрохирург.

А я, напротив, начинаю метаться по кабинету.

Так. Жесткий диск — на дно ящика с инструментом, удачно мы его взяли.

Бумаги… а что это за бумаги, кстати? Просматриваю. Етижи пассатижи! Да и весь остальной ящик! Вот оно, значит, как — госпожа попечительница решила идти ва-банк.

Кипу листов из сейфа засовываю под куртку. Но, как бы они ни были интересны и важны, меня-то интересуют совсем другие бумаги. И они тоже должны быть где-то здесь. Не верю, что нет никаких следов, проливающих свет на эту интригу…

— Я закончил, — информирует гоблин, отрываясь от сейфа, дверца которого опять заперта. — А вы чего ищете?

— Я сам точно не знаю, — признаюсь ему. — Но тут должны быть какие-то материалы, связанные с раскопками при строительстве. Ну там, где старый корпус восстанавливали и где «виллу» строят. Есть у меня, Степан, основания полагать, что там нашли… кое-что. Покуда я в карцере сидел.

* * *

Первые два дня в изоляторе были самыми паскудными.

Я очнулся на хорошо знакомой мне жесткой койке, в комнате без окон: камера №1. Работал негатор, живо напомнив, как я сидел без магии в другом изоляторе — на Сахалине — и ждал следствия и суда.

Болело все: рука,