Год урожая 4 - Константин Градов

опытной делянкой, спорить о бор-молибденовой подкормке на озимой пшенице и пить чай из одного термоса. Потому что — когда два профессионала встречаются — гордость отступает. Остаётся — дело.

Но — через месяц. А пока — Таисия Ивановна.

Таисия Ивановна Петрова — завклубом. Женщина — организатор-универсал: ёлки, праздники, политинформации, кинопоказы, субботники, встречи ветеранов, «а кто будет флажки вешать?» — всё через неё. Клуб — её территория. В клубе — она — царица. И если кто-то хочет что-то делать в клубе — он идёт к Таисии Ивановне. Даже председатель.

— Таисия Ивановна, — я зашёл к ней в «кабинет» (комната за сценой, два на три метра, шкаф с реквизитом, стол, стул, запах нафталина и грима). — Мне нужен зал. Два вечера в неделю. Вторник и четверг.

— Для чего?

— Курсы. Вечерние. Для колхозников. Агрохимия, экономика, механизация.

Таисия Ивановна — женщина лет пятидесяти, крепкая, голосистая, с причёской, которая не менялась с шестьдесят пятого года (начёс, лак — гранитная конструкция). Она посмотрела на меня — оценивающе.

— Курсы — это хорошо. Но — вторник у меня репетиция. Хор готовится к Первомаю. Четверг — кинопоказ. «Москва слезам не верит» — третий раз крутим, но народ ходит.

— А среда и пятница?

— Среда — свободна. Пятница — тоже, но — пятница вечером, Павел Васильевич, кто ж в пятницу учиться придёт?

Логика — железная. Пятница вечером в деревне — святое время: баня, ужин, отдых. Учиться — в пятницу — утопия.

— Среда и суббота, — предложил я. — Суббота — утро. Десять часов.

— Суббота утро — можно. Среда вечер — можно. Только — стулья расставлять кто будет? И — мел для доски — где? У меня — три огрызка, и те — из школы, Валентина Андреевна дала.

— Мел — привезу. Стулья — Лёха расставит. Доска — есть?

— Школьная, на колёсиках. Стоит — за кулисами, с прошлогоднего семинара по гражданской обороне.

— Идеально.

Таисия Ивановна кивнула — деловито. Достала журнал (толстый, разлинованный, в котором записывалось всё — от репетиций хора до расхода электричества).

— Среда, девятнадцать ноль-ноль. Суббота, десять ноль-ноль. Курсы повышения квалификации. Ответственный — Дорохов П. В. Записала. Электричество — ваше, мел — ваш, стулья — Фролов.

— Спасибо, Таисия Ивановна.

— Не за что. Только — Павел Васильевич: если народ ходить не будет — я зал обратно заберу. Мне — «Москва слезам не верит» показывать. Четвёртый раз — но народ просит.

Справедливо. Народ — голосует ногами. Если не придут — значит, не нужно. Значит — я ошибся. Значит — переформатировать, подумать, попробовать иначе. Но — я не ошибся. Потому что знаю: двадцать — придут. Не сто, не двести — двадцать. И этих двадцати — хватит. Потому что двадцать мотивированных — лучше, чем сто согнанных.

Воронцов и Сомова приехали через неделю — в среду, к обеду. На институтском «ПАЗике», который довёз их до райцентра, а оттуда — Лёха на нашем грузовике.

Воронцов — первое впечатление: бородка. Не окладистая, не профессорская в классическом смысле — аккуратная, клинышком, которая придавала ему вид не столько учёного, сколько — земского врача из чеховской пьесы. Сорок пять лет, свитер под пиджаком (институтская привычка — в аудиториях холодно), портфель — набитый книгами так, что замок не закрывался. Руки — с пятнами от реактивов, въевшимися так же безнадёжно, как канифольные — у Мишки. Почвовед-практик: двадцать лет — лаборатория, но — в поле рвался всегда.

— Павел Васильевич! — он выскочил из грузовика первым, огляделся — жадно, как ребёнок в магазине игрушек. — Это — «Рассвет»? Слышал, читал — у Птицына в «Курской правде» — и — вот! Чернозёмы — у вас какие? Тяжелосуглинистые? Какой горизонт А? Гумус — сколько процентов?

Я не успел ответить — Крюков, который стоял у правления (вышел — «посмотреть, что за доцент»), — перехватил.

— Гумус — шесть и три процента. Горизонт А — семьдесят сантиметров. Чернозём — выщелоченный. Проблема — подвижный фосфор, его мало. Калий — нормально.

Воронцов повернулся. Увидел Крюкова. И — я это видел — в его глазах зажглось то, что зажигается у профессионала, когда он встречает другого профессионала: узнавание. Не по лицу — по словам. Крюков говорил на его языке. Редком языке — языке земли, химии, агрономии, — на котором в обычной жизни поговорить — не с кем.

— Крюков? — Воронцов протянул руку. — Иван Фёдорович? Я читал вашу статью — «Применение микроэлементных подкормок на чернозёмах»! В «Земледелии»! Превосходная работа — особенно по бору!

Крюков — пожал руку. Настороженно. Но — я заметил: уголок рта дрогнул. Не улыбка — заготовка улыбки. Крюкова похвалили. Не председатель — учёный. Не из вежливости — по делу. «Превосходная работа по бору» — это не дежурный комплимент, это — один специалист оценил другого. И Крюков — двадцать пять лет работавший один, без коллег, без «превосходных работ», без признания — оценку принял. Молча. Но — принял.

— Пойдёмте, — сказал Крюков. — Покажу поле номер четырнадцать. Там — тридцать пять и два.

Они ушли. В поле. Не поздоровавшись со мной (Крюков), не допив чай (Воронцов), не дождавшись экскурсии (оба). Ушли — как уходят два мальчишки, которые обнаружили общий интерес и забыли обо всём остальном.

Через три часа — вернулись. Грязные — по колено. Воронцов — с образцами почвы в полиэтиленовых пакетах (где он их взял — загадка). Крюков — с выражением лица, которого я не видел за пять лет: оживлённым. Крюков — оживлённый. Крюков, который обычно говорит «погнали» и уходит — оживлённый. Говорил — быстро, жестикулировал (впервые!) — с Воронцовым:

— Я вам говорю — бор работает. На озимой — однозначно. Но — медь? Вы уверены, что медь на наших чернозёмах даст эффект? Содержание меди — нормальное, я проверял…

— Нормальное — по валовому! — Воронцов взмахнул пакетом с землёй. — Но — подвижная форма! Подвижная медь — это другое! Нужен анализ — в нашей лаборатории! Давайте я возьму образцы, через неделю — результаты!

Крюков — двадцать пять лет без коллег — нашёл коллегу. Человека, который понимает. Который говорит — «подвижная форма» — и это не абстракция из учебника, а — конкретный вопрос, конкретный анализ, конкретный ответ. Впервые за двадцать пять лет — Крюков не один.

Тандем — родился. На грязной полевой дороге, между пакетами с