Год урожая 4 - Константин Градов

— Вот это, — Сомова повернулась к доске, написала мелом крупно: «СЕБЕСТОИМОСТЬ» — и есть наша тема. Сколько мы тратим — и сколько должны. Разница — ваши деньги. Или — ваши потери.

Кузьмич — не заснул. Ни через десять минут, ни через двадцать, ни через сорок. Потому что Сомова — не читала лекцию. Сомова — разговаривала. С Кузьмичом — про солярку. С Антониной — про молоко. С Серёгой — про запчасти. С каждым — про его деньги, его работу, его экономику.

— Литр молока — двенадцать копеек себестоимость, — Сомова чертила на доске. — Антонина Григорьевна, а если перевести в масло?

— Из десяти литров — килограмм масла, — Антонина ответила мгновенно.

— Значит, себестоимость килограмма масла — рубль двадцать. Плюс переработка — электричество, труд, тара — ещё восемнадцать копеек. Итого — рубль тридцать восемь. А продаёте — за сколько?

— Рубль десять через райпотребсоюз, — Антонина нахмурилась. — Погодите… это — меньше себестоимости?

— Нет, — Сомова улыбнулась (впервые за вечер — и улыбка у неё — неожиданно тёплая, как солнце из-за туч). — Себестоимость литра молока — двенадцать копеек. Из десяти литров — килограмм масла. Себестоимость масла по сырью — рубль двадцать. Но вы продаёте молоко — по двадцать восемь копеек. Значит, десять литров молока — два рубля восемьдесят. А масло из этих же десяти литров — рубль десять. Вопрос: что выгоднее — продавать молоко или масло?

Антонина — замерла. Зал — замер. Кузьмич — даже привстал.

— Молоко, — Антонина сказала медленно. — Молоко — выгоднее. Два рубля восемьдесят — против рубль десять.

— Правильно, — Сомова кивнула. — Если продавать через райпотребсоюз. А если — напрямую? Если цена масла — не рубль десять, а — два рубля? Три?

Антонина — открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— А можно — напрямую?

— Это, — Сомова посмотрела на меня, — вопрос к Павлу Васильевичу. Но — считать нужно именно так. Не «сколько мы производим» — а «за сколько мы продаём». Себестоимость — минус цена — равно ваша прибыль. Или — ваш убыток. Считайте.

В зале — загудело. Не шум — гул. Двадцать три человека — считали. Кто — в уме, кто — на пальцах, кто — в тетрадке. Кузьмич — смотрел на доску так, будто увидел там карту с зарытым кладом. Антонина — строчила в тетрадь. Серёга Рябов — поднял руку:

— А запчасти? Мы же запчасти покупаем — для трактора. Это — тоже себестоимость?

— Конечно, — Сомова. — Каждый болт — себестоимость. Каждый час ремонта — себестоимость. Каждый простой трактора — себестоимость. Потому что пока трактор стоит — поле не пашется. А непаханное поле — потерянный урожай. А потерянный урожай — потерянные деньги.

Андрей — в заднем ряду — записывал. Тихо, аккуратно, каллиграфическим почерком. Каждое слово. Каждую цифру. Я видел — издалека — и думал: вот он, зародыш. Зародыш будущего управленца. Мальчик, который два года назад не мог спать без кошмаров — сидит в заднем ряду и записывает, что такое себестоимость. И через десять лет — в девяносто третьем — когда всё рухнет — он будет одним из немногих, кто знает, как считать. Как управлять. Как — выжить.

Если — доживёт. Если — не сломается снова. Если — я не ошибусь.

Занятие закончилось в двадцать тридцать. Полтора часа. Сомова — собрала тетрадь, мел, стакан. Люди расходились — медленно, обсуждая. Кузьмич — стоял у выхода, мял кепку (знак: думает).

— Палваслич, — сказал он. — Эта женщина — толковая.

— Согласен.

— Я — приду в следующий раз.

— Ожидал.

— Только — Палваслич: она сказала — сорок литров лишних. Я — проверю. Если она права — значит, я три года переплачивал за солярку. Три года, Палваслич. Три года.

И ушёл. В темноту, в майский вечер, с кепкой в руке и обидой в голосе. Не на Сомову — на себя. Потому что — три года не считал. Три года — пахал, и пахал хорошо — но не считал. А теперь — женщина в очках, за сорок минут — показала то, чего он не видел три года.

Кузьмич — в следующую среду — придёт. И в субботу. И через месяц. И через полгода. Потому что Кузьмич — не из тех, кто проигрывает. Даже — солярке.

Вечер. Правление. Я — один. Блокнот.

Университет — запущен. Сомова — экономика. Воронцов — агрохимия (его занятие — в субботу; Крюков уже обещал «прийти послушать» — читай: проконтролировать). Василий Степанович — механизация (третье занятие — через две недели, когда закончится посевная).

Двадцать три человека. Не тысяча двести. Двадцать три. Пока — двадцать три.

В бизнесе — это называется «ранние последователи». Early adopters. Те, кто приходит первым. Не потому что модно — потому что нужно. Кузьмич — пришёл, потому что задело. Антонина — потому что считает. Серёга — потому что любопытен. Андрей — потому что хочет расти. Лёха и Маша — потому что магазин. Зоя Маркова — потому что… потому что пришла.

Двадцать три — вырастут. К осени — тридцать. К зиме — тридцать пять. К весне восемьдесят четвёртого — сорок. Я это знаю — не из будущего, а из логики: когда первые начинают рассказывать вторым — «там интересно», «там объясняют», «я теперь считаю — и вижу» — вторые приходят. Сарафанное радио — маркетинговый канал, который работает в любую эпоху.

А через десять лет — в девяносто третьем — эти двадцать три человека (и те, кто придёт за ними) — будут знать то, чего не знает девяносто процентов страны: как считать, как управлять, как выживать в экономике, которая сменит плановую. Не все — воспользуются. Но — будут знать. И это — шанс. Маленький, негарантированный, хрупкий — но шанс.

Ради этого — стоило привозить мел, расставлять стулья и звонить Мельниченко в восемь утра.

Двадцать три. Пока — двадцать три.

Дальше — будет больше.

Глава 7

Пятая посевная. Пятая — и первая, которую я встречал без страха.

Первая — март семьдесят восьмого — была ужасом. Три тысячи гектаров, двенадцать тракторов (из которых четыре — на ходу), агроном, который пил, бригадиры, которые не верили, бухгалтер,