Под драконьей луной - Робин Слоун

– Я вошел через ту дверь. – Ариэль указал на дом.

То был один из многих фасадов без каких-либо черт – просто расплывчатое ощущение красивого дома; мимо таких проходишь в благополучном городе и радуешься, что они есть. Теперь фантазия мальчика дорисовала ему подробностей.

Я заглянул внутрь. Квартира была пуста, если не считать огромного дивана, огромного телеэкрана и коллекции всех компьютерных игр, когда-либо виденных кем-либо из моих объектов. По многочисленным стенам висели многочисленные мечи.

Из кафе вышла Кейт с капучино в руке.

– Кто твой друг? – спросила она.

Ариэль расправил плечи. Отчего-то при взгляде на спокойное острое личико Кейт людям чудилось, будто она молчаливо их оценивает, что на самом деле бывало лишь изредка. Всю жизнь это очень ее угнетало.

– Кейт, это Ариэль де ла Соваж. Ариэль, Кейт Белкалис. Я рассказывал тебе про антов. Она была среди них одной из лучших.

Кейт сощурилась на мальчика:

– Ты ведь здесь живой, да?

Ариэль ответил, что да, и Кейт широко улыбнулась:

– Как интересно! Альтисса захочет с тобой поговорить. Она где-то киснет… но все равно отчаянно хочет знать, что произошло.

Я отчаянно желал того же: выяснить, в безопасности ли мальчик и что́ он узнал о мире.

Айгенграу вокруг нас сиял и лучился. Время здесь избирательно: дни состоят лишь из своих лучших мгновений. Расплывчатые айгенграусцы выбрались из квартирок и потягивали аперитивы за столиками на тротуаре.

Раньше я приходил сюда, когда захочу, и так же легко уходил, возвращался в мир восприятий моего объекта. Возможно ли это сейчас?

Ариэль почувствовал мой вопрос – в Айгенграу любая мысль распространялась по воздуху – и потянулся к двери, через которую вошел.

– Сюда, я думаю.

Я последовал за ним обратно в его сознание и тут же понял, сколько всего произошло после болота. Моя авантюра оказалась успешной, однако меня, тяжело израненного, отбросило в мой внутренний мир. Дальше Ариэль обходился своими силами.

Теперь он пришел выманить меня обратно в мир внешний. Но зачем?

В мгновение между сном и жизнью мальчик ответил:

– Потому что мне все еще нужна твоя помощь.

Пробуждение в городе

15 марта 13778 года

В Кроме Вариа было утро, в сквоте у реки просыпались поэты.

Город, сквот, река: сознание Ариэля оперировало этими понятиями как знакомыми. Он прожил здесь месяцы. Меня накрыло стыдом, что я его бросил. Затем, еще мучительнее, накатило сожаление хрониста: сколько всего я пропустил!

Мальчик сидел на полу рядом с кроватью, скрестив ноги, в позе медитации, мыслями все еще на берегу канала.

– Как же там хорошо, – пробормотал он.

Меня потрясло, что он вообще сумел попасть в Айгенграу. Ни один мой живой объект прежде туда не вторгался. Возможно, им просто было незачем.

Ариэль вскочил. Через открытое окно он слышал, как сосед декламирует пеан городскому утру. Так здесь начинался каждый день. Самого мальчика тоже распирала радость.

– Я покажу тебе город! – крикнул он и выбежал через дверь в коридор и дальше по лестнице.

Жил Ариэль на третьем этаже большого здания, заселенного по большей части, но не исключительно, поэтами.

– И, – продолжал он, – я познакомлю тебя с волшебницей Хьюз.

Улица была оживленной, несмотря на ранний час. Ариэль уверенно зашагал вперед. Он еще не изучил весь город – Кром Вариа раскинулся на обширной площади, и целые районы оставались для мальчика загадкой, – но эти улицы знал и знал, как дойти до чародейского салона.

Итак, он нашел волшебницу.

Я жадно пожирал сцену его глазами. Анты на пике своего развития превратили тротуары в величайшую форму искусства: на Манхэттене или в Мумбаи перед глазами проходил парад стилей и форм: каждый наряд – довод, заряженный энергией. Здесь, в Кроме Вариа, каждое измерение человеческих отличий растянулось до крайностей, неведомых Ист-Виллиджу или Бандра-Уэсту.

По тротуарам шагали великаны выше всех когда-либо живших людей. Рядом с ними семенили крохотные гномоподобные фигурки. Волосы всех цветов и оттенков торчали косичками, струились водопадами. Тут пешеход в леопардовых пятнах, там лавочник в змеиной чешуе. Амбал в коротко обрезанной футболке выставлял напоказ рельефную мускулатуру под дымчато-прозрачной кожей; его жилы играли у всех на виду.

То было буйство форм без всяких ограничений.

Одежда не отставала в разнообразии.

Плащи, комбинезоны, пышные платья, футболки, свободные рубахи навыпуск, пуховые куртки, костюм-тройка (нет, даже четверка), сидящий с атомарной точностью, и все это ярких спектральных цветов, сиявших на фоне пастельных зданий. Дверные проемы, выложенные блестящими изразцами, добавляли картине красок.

На каждом манхэттенском тротуаре, среди любого великолепия, всегда встречались люди в сером и черном, стильном и строгом. В этом городе, казалось, разрешено и поощряется все, и лишь одно под запретом – чопорность.

Ариэль тоже был одет в новое – легкие прочные ботинки, аккуратные брюки с широкими штанинами и футболку с надписью «МАКОНДРИ-ЛЕЙН». Так называлась музыкальная группа, репетирующая в его доме. Ариэлю их музыка не нравилась – слишком давила на уши, – но ребята были донельзя компанейские и настойчиво зазывали его в группу. Ариэль пытался отговориться тем, что не играет ни на одном инструменте, но ребята ответили, что это не проблема. Он кое-как отбился, однако футболку ему все-таки навязали, и с тех пор она стала его любимой.

Наряд довершал подарок мастера Гека – куртка из мицелиевой кожи, и я заметил, что она уже не так сильно болтается.

Ариэль вырос. Я очень многое пропустил.

Мальчик влился в людской поток на мосту через реку Вариацию, искрящуюся в утреннем свете. Его окрылял город, безграничные возможности на каждом углу, переполняла радость оттого, что я нашелся; он чувствовал себя открытым и свободным, так что, когда я ткнул в его воспоминания, они вырвались всем скопом.

Дрожащие листья

3–4 ноября 13777 года

Спасшись от Владычицы Озера, Ариэль и Гумбольдт торопливо зашагали по древней стене. Мальчик сознавал, что меня нет. С той ночи, когда я объявил ему о своем присутствии, он все время чувствовал некий огонек, слой жгучего любопытства, озаряющий мир; теперь огонек погас, а любопытство сменилось тревогой.

Местами стена проржавела насквозь. Через эти участки мальчик и бобр прыгали; даже Гумбольдт теперь опасался воды. По обеим сторонам стены рос густой серый тростник. Ариэль держался середины и, когда тростник шелестел, припускал бегом.

Через некоторое время Гумбольдт спрыгнул в воду, предупредив, что отправляется на разведку. Его долго не было, и Ариэль затрясся от беспокойства.

Наконец бобр вернулся и сообщил:

– Ни волшебника, ни дамочки не видать.