Блюз поребриков по венам - Анна Игоревна Рудианова

Я резко обернулся, на тумбочке возле окна сидел дед! Лохматый и бородатый, размером не больше кота. На койке под окном нашёлся тот самый осьминог с трубкой. Он выдохнул (ртом!!!) дым и произнёс:

– Ага. Силён. Ты, паря, иди к нему на службу, а то мозги прокипятит, станешь овощем.

Я сглотнул, закрыл глаза. Вот уже три дня мне не колят антибиотиков, не ставят капельницы, вообще никаких лекарств не дают, только повязки меняют. Вот уже три дня, как я поверил в свою нормальность. И тут на тебе.

– Что за дичь они мне кололи? – спросил вслух и открыл глаза.

В палате никого не было. И ничего. Только пакет с апельсинами-ананасами.

***

По выходу из больницы мне прописали две недели реабилитации, массажа и гимнастики.

ТётьДаша к себе так и не уехала, причитая, что не на кого меня оставить. А за хозяйством Тоха проследит, переживала и улетать не спешила.

В комитете Авсейков реально подтвердил мой перевод, подробностей мне не раскрыл или сам не знал. Ребята, оставшись без начальника, только плечами удивлённо пожимали. Ждали новое начальство и сожалели о моём переводе. Я же вроде и хотел выяснить что-то по этому поводу. Но как только вспоминал про желтоглазого мужика, меня накрывала головная боль такой силы, что и таблетки не помогали.

Так я и ходил на реабилитацию, коротал вечера с тётьДашей и дрых до полного отупения. Пока в один непрекрасный день не потащила меня тётьДаша в святая святых – в Эрмитаж.

Первый и, надо сказать, последний раз я был там ещё молодым студентом, поступившим в АМИ (примечание автора: Санкт-Петербургская академия милиции имени Н.А. Щёлокова). И так впечатлился огромными картинами мясного ряда, полотнами со всевозможными святыми и голыми телами в различных позах, что больше не рисковал туда возвращаться. Даже мумии и рыцари не скрасили того моего, самого первого впечатления.

И вот теперь по прошествии стольких лет я опять шел на казнь искусством.

Но я не ныл, я справедливо возражал:

– Я же только что из больницы!

– Тебя выписали неделю назад! – засмеялась тётя.

– Я был ранен, ну куда мне ходить по лестницам и залам?!

– Ты был ранен в руку, а не в ногу!

– Я был при смерти! – использовал свой последний аргумент.

– Ну не умер же! – в тётьДаше ни на грош сострадания не наскребёшь.

Картины, паркеты, золото, столы и стулья, мраморные кастрированные мужики, бабушки-смотрительницы на стульчиках, картины, картины, картины. Картины во всю стену, картины во весь потолок, картины, плавно перетекающие с потолка на стены…

Господи, это же сколько краски ушло на всю эту мазню!

Голоса посетителей, какой-то невнятный бубнёж в ухе – но это точно кажется от усталости и обилия экспонатов.

– ТётьДаш, можно я тут останусь?– в рыцарском зале хоть есть на что поглазеть.

– Пять минут. Я пока послушаю вон про то полотно.

Дай бог здоровьечка тому человеку, кто придумал аудиогиды. И камни в почки тому, кто поставил скамейки без спинок: ни облокотиться, ни расслабиться!

Передышка моя была кратковременной, а потом опять потянулись мраморные чаши, в которых купаться можно, вазы, тарелки, монеты, гобелены, иконы, трости, табакерки, бюро и часы, столы и столики. Господи, ты, Боже мой, сколько же здесь всего! Голоса жужжали фоново, не проникая в моё сознание. Я почти с ними смирился.

– Так, вот здесь сейчас повернём, пройдём три зала, и будет Даная. Всегда мечтала на неё посмотреть, – командовала тётьДаша нашим передвижением. Энтузиазма в ней было ещё штук на пять музеев. И это пугало!

Порылся в памяти, припомнил, что Даная – картина с голой бабой, которую когда-то облил кислотой псих. Ну что ж, тоже интересно посмотреть, что психа так смутило.

На стене висела картина под стеклом. Реально тётка, толстая. Лежит на кровати лицом к зрителям, какой-то мужик за ней подсматривает или не мужик, фиг поймёшь с расстояния, а ближе не подойти: толпа народа.

Ну так себе картина, как по мне. Зато зрителей вокруг немало. Молодой парень-экскурсовод гнусаво вещал про историю создания полотна. Шмыгал носом то ли из-за насморка, то ли от обилия чувств. ТётьДаша пристроилась к экскурсии, на халяву можно и послушать. А я сам к окну отошёл и только сейчас заметил, что в тени угла стоит… Ба! Моя старая знакомая, что мне в больничку апельсины передавала, но сама так и не заглянула.

Василиса Анатольевна Петропавлова стояла, облокотившись плечом о стену, и разговаривала по телефону через гарнитуру:

– Даная Рембрандтовна, вы меня поймите, я приму ваше заявление. Даже завизирую, у кого следует, но это же ничего не решит. У вас есть конструктивные предложения?

– Есть, милочка, есть, голубушка, – очень чётко услышал, как будто не Василиса по телефону болтала, а я. – Перерисовать моё тело! Есть же сейчас талантливые художники! Можно же сделать меня худее!

Я моргнул, вдохнул и медленно, не веря самому себе, перевёл взгляд на картину. Та толстуха, что только что неподвижно лежала на кровати, пришла в движение, уселась, отчего заколыхался весь её лишний вес, и, прикрывшись лишь слегка покрывалом, продолжила:

– Можно же сделать меня более современной, модной, худой и идущей в ногу со временем!

– Сейчас в моде бодипозитив, – возразила Василиса, не обращая на меня и на странности на картине никакого внимания. – Никто не смотрит на ваш лишний вес, и никто не упрекает, поверьте мне.

– Не поверю! – взвизгнула… эээ… картина? Я уставился на неё во все глаза, ущипнул себя за руку, но не проснулся. Поискал глазами тётьДашу, но она как ни в чём не бывало слушала сопливого экскурсовода. – Мужчины любят худышек! – тем временем не унималась женщина с картины.

– Да кто их поймёт, этих мужчин, – печально ответила Василиса.

– Молодой человек! Мужчина! Да, вы! – толстушка с картины посмотрела мне прямо в глаза, а я чуть от инфаркта не помер. Страшнее было только в палате, когда осьминог курил, но там это всё объяснялось побочкой от лекарств. А сейчас-то что?!

Даная Рембрандтовна начала допрос:

– Вот, вы любите каких женщин? Худеньких или в теле?

Василиса, переведя, наконец, на меня взгляд, хмыкнула, но не спешила разубеждать меня в безумии.

– Как этого зовут? – обратилась к ней картина.

– Клим. Клим… Иствуд, – ответила блондинка.

Вот, коза, даже фамилию мою не запомнила!

– Ооо, так вы