Мой кошмарный роман - Надежда Паршуткина

Открыла глаза. Знакомая прохлада каменных стен, мягкий свет от магических светильников. Я стояла на высоких шпильках, которые впивались в ковёр. Короткая, облегающая, как вторая кожа, юбка из чёрного латекса задиралась при малейшем движении. Топ с глубоким-глубоким вырезом оставлял на виду больше, чем скрывал. Я чувствовала, как тушь слиплась в комки на ресницах, а стойкая помада лежала на губах плотным, чуждым слоем. Я была ходячим воплощением ночного кошмара ретроградного моралиста.

Игнат стоял в трёх шагах. Не приближался. Не отступал. Он смотрел. Его взгляд, обычно такой пронзительный и ясный, теперь медленно, с неподдельным, нарастающим шоком, скользил по мне — от кончиков шпилек, вдоль ног, задерживаясь на сантиметрах ткани на бёдрах, поднимаясь к открытым плечам и глубокому вырезу. В его глазах читалось не просто удивление. Это было изумление.

— Привет, — выдавила я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Чёрт, надо было переодеться! Он видел меня в пижаме с зайчиками, в старом растянутом свитере, сонную и растрёпанную. Но никогда — вот так. Чужую. Чужеродную.

— Что… — его голос прозвучал приглушённо, будто он говорил сквозь вату. Он ткнул пальцем в воздух в мою сторону. — Что это на тебе?

— Э-эм… — я инстинктивно потянула подол юбки вниз, пытаясь сделать её хоть чуть длиннее. Бесполезно. — Мы были в клубе. Я… заснула, не переодевшись.

— Клуб? — он переспросил, и это слово на его языке прозвучало как нечто экзотическое и слегка отвратительное. — Игорный дом? Зал для игр в кости?

— Нет! — я замотала головой, и тяжёлые серьги ударили меня по щекам. — Танцевальный. Там играет музыка, и люди танцуют.

— В этом? — он сделал резкий, рубящий жест от моего лица до колен. Его взгляд снова прилип к открытой коже, и в глубине глаз вспыхнул первый, крошечный уголёк чего-то тёмного. — Ты же… ты почти обнажена. И другие… видели тебя такой?

— Ну, да, — попыталась я парировать, чувствуя, как внутри закипает глупое, защитное раздражение. — Но у нас это нормально! Твоя… Дана, — я с силой выплюнула имя, — тоже, я уверена, носила не только платья до пят!

— Не такие! — его голос наконец сорвался, обнажив стальную, ледяную жилу. Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как от него веет не привычным теплом, а холодным гневом. — Это не одежда! Это… это какая-то насмешка! Ремень на моём мече шире, чем эта тряпка!

Он вдохнул, и его ноздри дрогнули.

— От тебя пахнет спиртным и чем-то горьким, — проскрежетал он. — С кем ты была?

— С подругами! И… с друзьями, — быстро, почти испуганно, ответила я.

— С друзьями, которые ставят метку? — он выдохнул последнее слово с таким презрением, что мне стало физически больно.

— Какую метку?

Не понимая, я подошла к огромному, в рост человека, зеркалу в массивной раме, и застыла. На бледной, почти фарфоровой коже шеи, чуть ниже мочки уха, алел свежий, отчётливый след. Засос. Яркий, пошлый, неопровержимый. Проклятый, пьяный, навязчивый Ян! В глазах потемнело от ярости и стыда.

В зеркале я увидела и его. Игнат стоял, сцепив руки за спиной. Жевательные мышцы на его скулах ритмично, с силой вздрагивали. А в его глазах, чёрных и бездонных, бушевала уже не буря — целая вселенская ярость. Ревность, гнев, непонимание и что-то древнее, хищное, едва сдерживаемое.

— А у тебя… здесь есть ванная? — пролепетала я тонким, чужым голосом, отчаянно пытаясь найти выход, смыть с себя этот позор, эти духи, эту помаду. — Она тут?

Не дожидаясь ответа, я рванула к ближайшей двери и толкнула её. Угадала. За ней открылось пространство с массивной каменной купелью и полками с флаконами. Я влетела внутрь и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, как к последнему оплоту. Скинула ненавистные, впивающиеся в ноги шпильки. И в этот же миг из спальни донёсся оглушительный, сокрушительный ГРОХОТ. Звон разбитого хрусталя, тяжёлый удар. Сердце упало в пятки. Он что, потерял сознание? Или…

Я приоткрыла дверь на сантиметр и высунула голову.

— Что это было?

Он стоял недалеко, спиной ко мне, лицом к стене, прямо рядом с дверью в ванную. Его плечи были неестественно напряжены, спина — прямой и жёсткой линией.

— Мимо двери прошёл, — прозвучал его голос, низкий, хриплый, будто прошедший через гравий.

Я выглянула дальше. В монолитном, вековом камне стены зияло свежее, глубокое углубление. От него, как лучи от взрыва, расходилась паутина трещин. Размер и форма идеально совпадали с его сжатым кулаком. Он ударил. Со всей силой, на которую был способен. Не в меня. В камень. Сдерживая того самого, дикого зверя, что рвался наружу.

— Игнат… — мой голос сорвался на шёпот. — Прости. Давай… давай я лучше уйду? Приду завтра, когда…

— Нет. — он всё ещё не смотрел на меня, но это одно слово, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, было похоже на лязг опускающейся решётки. Потом он медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову. Его профиль был резок. Вся его сущность была направлена на то, чтобы сохранить контроль. — Иди. В ванну. Смой. Всё это. Сейчас же.

Глава 18

Игнат

Дверь в ванную закрылась с тихим, но окончательным щелчком. А её образ — этот чуждый, откровенный, почти нагой, с алеющей, как клеймо, отметиной на шее — так и остался витать в воздухе, обжигая сознание. Она… Что она делает? Пытается забыться в последние дни, оставшиеся до нашего соединения? Наслаждается своей свободой, своей жизнью без меня? Или…

Нет. Мысль была острее и чернее. Другой? Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Нет, не может быть. Тогда бы я почувствовал. Чужой запах, чужую энергетику — это въедается в ауру, её не смоешь парфюмом. Это случилось сегодня. Только что. Как вспышка, как предательский выпад из-за угла.

Почему? Ярость отступила на мгновение, уступив место куда более страшному, подтачивающему чувству — сомнению. Неужели… я так плох? Недостаточен? Не способен дать ей то, что нужно? Глупый, чисто человеческий вопрос, от которого дракон в глубине души издал низкий, угрожающий рык. Мы знаем, что это не так, — будто говорил этот рык. Наши связи глубже, наши ночи жарче любого человеческого огня. Но знаем мы и другое, из горькой мудрости наших кланов: у дракониц, в отличие от драконов, нет врождённого, звериного инстинкта верности. Они могут изменить. Не по прихоти, а только в одном случае — если муж заслужил. Пренебрежением. Слабостью. Душевной чёрствостью.

Чем же я заслужил? — вопрос молотом ударил в самое нутро. Что я сделал не так? Я отдавал ей всё своё внимание, каждую крупицу нежности, на какую только способен. Я ждал,