Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

ситуация изменилась, и нельзя сказать, что целиком в нашу пользу. Да, за одну ночь мы уничтожили больше десяти тысяч Бздыхов, двадцать Жнецов и одного Кощея. Результат впечатляющий. Абсолют ответил мгновенно: рассредоточил армию по лесам, накрыл всю область вокруг развалин казино ледяным куполом из промёрзшего грунта, чтобы не допустить новых потерь среди командиров. Следующие залпы РСЗО по рассредоточенным группам дали несравнимо меньший эффект: тысячи мертвецов, разбросанные по лесу по десять-двадцать в группе, плохо подходили для подобного оружия. Ради экономии ракет я свернул обстрелы. Они нам ещё понадобятся.

Детройтский Бастион тем временем делал то, для чего был построен. Три слоя обороны работали как единый организм: зачарования стен, рунные цепочки, вплавленные в бетон при строительстве, светились ровным насыщенным светом; артефактные накопители непрерывно подпитывали контуры Эссенцией; живые маги гарнизона латали бреши собственным даром, затягивая каждую пробоину в плетениях за секунды. Из скрытых ниш в кладке выдвигались орудийные башенки — снаружи ничем себя не выдававшие, изнутри представлявшие собой поворотные постаменты с маготехническими орудиями, чья пробивная сила втрое превышала обычные пороховые аналоги. Прожекторы обеспечивали видимость, механические прицелы не зависели ни от темноты, ни от усталости стрелка. Огненные трассы снарядов прочерчивали ночное небо над заснеженным Детройтом, и каждая лавина тварей, набегающая из тумана, встречала стену огня.

Задержавшись на галерее, я наблюдал, как расчёт ближайшей башенки обслуживает орудие. Двое мужчин работали слаженно, без лишних слов, движения отточены до автоматизма. Хорошая машина, хорошие люди. Эти башенки совмещали артиллерийскую механику с рунным усилением так, что один расчёт из двух человек заменял пяток боевых магов ранга Мастера, не требовал ни резерва Эссенции, ни отдыха между залпами, ни десяти лет обучения в академии. Заряжай и стреляй.

Бастион выдерживал осаду. Люди за его стенами — с трудом.

Через Воинскую связь, размытым неровным фоном накатывало такое, от чего сводило зубы. Усталость, густая, как свинец, наслаивалась на страх, страх на раздражение, раздражение на тупое безразличие человека, который уже не может бояться, потому что не осталось сил даже на страх. А ведь прошло всего чуть больше недели. В моё время осады длились месяцами, и осаждающие хотя бы имели приличие не менять погоду.

Ближе к полуночи, возвращаясь в командный пункт гарнизона, я застал любопытную картину. Через приоткрытую дверь был виден стол с развёрнутой картой города, расчерченной на секторы. Над картой стоял Этьенн Лавалле. Сломанная рука в шине прижата к груди, здоровой он передвигал фишки по секторам. Вокруг него четверо офицеров гарнизона, все в расстёгнутых бушлатах, с красными от бессонницы глазами. Голос у Лавалле был хриплый, севший, но ровный.

Входить я не стал, прислонился к дверному косяку и стал слушать.

Этьенн разбирал две проблемы одновременно.

Первая касалась ночных атак. Он передвинул фишку на юго-западный сектор и постучал пальцем по точке, где была обозначена орудийная башенка.

— Производственные линии дают нам двести магоусиленных снарядов в сутки, — произнёс он, обращаясь к офицеру слева, коренастому капитану с забинтованной головой. — Расход за сутки — двести тридцать восемь. Считайте сами.

Капитан кивнул. Арифметика не требовала пояснений.

— Хлад может себе позволить бросать Трухляков сотнями, они ничего не стоят, — продолжил Лавалле. — Мы не можем позволить себе тратить магоусиленных снаряды на каждый десяток мертвецов. Если продолжать в таком режиме, через пять дней стрелять будет нечем. Ограничиваем применение турелей. Огонь только по Жнецам и группам численностью свыше пятидесяти единиц. По всем остальным работаем стрелковыми расчётами.

— Стрелков поставим на галереи? — уточнил капитан.

— Да, на внешние галереи, ярусом ниже башенок. Обычное оружие по Трухлякам и Стригам, усиленные патроны по бронированным целям. Заодно разгрузим накопители: рунные контуры южного сектора перегреваются от непрерывной работы. Нужна ротация магов-ремонтников, перекалибровка плетений каждые шесть часов, а не латание на бегу. Передайте Жерому, пусть составит график.

Второй офицер, высокий и молодой, с нашивками лейтенанта, переглянулся с соседом и заговорил тише.

За сутки семнадцать гражданских попытались выйти за периметр, трое добрались до стен, одну женщину сняли с внешней лестницы в последний момент. Говорила, что слышала дочь.

Лавалле предложил сдвинуть оцепление вглубь города, создав буферную зону между жилыми кварталами и стенами, а фабрикам заказать паровые сирены для глушения голосов белым шумом на южном и западном участках, где слышнее всего.

— Не идеально, — выслушав решение, заметил капитан с забинтованной головой. — Если бы мы убили эту тварь за стеной…

— Если бы у моей бабушки были колёса, она была бы велосипедом, — хмуро перебил его Этьенн. — Пока не убили, работаем с тем, что есть.

План был толковый, без вспышек тактического гения и неожиданных решений, но грамотный, основанный на знании местности, людей и ресурсов. Именно такой, какой нужен на восьмой день осады — эдакая рабочая лошадка, которая не сдохнет от первых сложностей.

Офицеров Бастиона Советник знал поимённо. Знал их состояние и помнил расход снарядов по секторам, а также количество раненых в последней ночной атаке. За тридцать лет службы такие вещи или становятся базой, или не появляются вовсе.

Любопытно, что эти знания никуда не делись после того, как я прошёлся по его авторитету перед Хранительницей. Другой бы человек на его месте думал в первую очередь о том, как отомстить заморскому наглецу, а этот сосредоточился на работе в попытке доказать, что он чего-то стоит.

Один из офицеров заметил меня в дверном проёме и вытянулся по стойке «смирно». Этьенн поднял голову.

Наши взгляды встретились. В его глазах отсутствовали злоба, обида и попытка угодить. Зато чётко прослеживалась сосредоточенная злость человека, который решил: раз его назвали некомпетентным, он докажет обратное или сдохнет на этом посту, со сломанной рукой, в промёрзшем штабе, над картой, которую знал лучше собственной ладони.

Я кивнул коротко, как равному. Не извинение, скорее признание.

Лавалле кивнул в ответ и вернулся к карте.

В другое время и в другом месте я бы поговорил с ним. Не извинился — извиняться было не за что, всё, что я сказал ему при Хранительнице, было правдой. Семнадцать человек погибли в подвале, потому что он позволил гордости застелить себе глаза и повёл их против противника, которого недооценил и поплатился за это. Эту правду никто не отменял. Зато то, что он делал после, заслуживало другого разговора: как он принял удар по самолюбию и вернулся к работе.

По пути к казарме я отправил трёх вестовых. Первого — к Федоту, второго — к Дитриху, третьего — к генералу Дэвису.

Когда