Дон - Константин Градов

этом счёте мне выходило: трое из четверых пополнения мая — с городами, по которым может пойти лето. Из «старых» — Прокопенко уже привык. Из остальных — никто из тех, кого я считал, не выглядел тем человеком, который не вынесет письма из дома, если в этом письме будет «они пришли». В такие минуты арифметик, которую я в Кашине не вёл, потому что в Кашине таких писем ниоткуда не ждали. В Анне — ждали.

Тринадцатого вечером Кожуховский пришёл в мою землянку с новостями.

Он не сел, как обычно. Постоял у двери, поправил папку под мышкой.

— Алексей Петрович, по завтра, — обронил он негромко.

— Иван Емельянович, слушаю.

— Завтра в шесть — рабочий вылет. Танковые колонны по дороге Старый Оскол — Россошь. Два звена — твоё и Орлова. Бомбовая нагрузка полная, эрэсы по четыре. Прикрытие — пара Як-1 с Бутурлиновки.

— Подтверждено к ужину?

— Подтверждено к ужину. Командир десятого ИАП сам подъезжал — обещал, что встанут с нами по плану.

— Хорошо, тогда планируем.

— И ещё одна новость, — Кожуховский шевельнул папкой. — Машины двухместные — июль не подтверждается. В дивизии сегодня — устно — «не раньше августа».

— Август, значит, — я повторил для себя.

— Так пишут в Москве, я тебе так и говорю.

Он не стал добавлять. Кожуховский за месяц передал четыре отметки про машины, и в каждой из них дата сдвигалась дальше. Я к этому слою уже привык. К августу мы привыкнем тоже — а потом, может быть, окажется, что и август не подтверждается, и будет следующая отметка. Между этими отметками лежало то лето, в котором у нас машины — старые, одноместные, без стрелка сзади. С этим — работать.

— Спасибо, Иван Емельянович, за новость.

— И всё, до утра, — он коротко прижал папку к боку и вышел.

Я остался один. На столе лежала карта района, и я в третий раз за вечер провёл пальцем по линии Старый Оскол — Россошь. Линия эта шла по моей памяти от позднего лета сорок второго в одну сторону — в ту самую, к которой я держал её весь май и всё начало июня. Завтра мы выйдем на этот маршрут с бомбами и эрэсами. До завтра я не дойду до этой стороны. До завтра я дойду до утра. Я погасил лампу.

Глава 7

«Первый юг»

Четырнадцатого июня я вышел из землянки в полпятого утра.

Полоса лежала тёмная, ещё в синей предрассветной тени, и над дальним посёлком, по краю Анны, уже занималась узкая жёлтая полоса. Воздух был тёплый — не такой, как в Кашине в мае, не такой, как в Калинине в апреле, а уже плотный, южный, с травяной нотой полыни, которая шла с дальних обочин. По пыли у землянок было видно, что часовой прошёл этой ночью пять или шесть раз — следы лежали разной свежести, перекрещиваясь у изгороди.

У капонира семёрки уже горел керосиновый фонарь на земле, и над ним, чуть пригнувшись, работал Прокопенко. Он что-то крепил у задней стойки — не подкручивал, а скорее проверял на предмет того, ровно ли стоит. По его движениям я понял, что мотор сегодня он уже погонял и оставил готовым. Я постоял за ним полминуты, не подходя.

Из других капониров уже доносились отдельные звуки — Хрущ возился у машины Гладкова, у Морозова работал моторист, имени которого я ещё не запомнил по новой полосе. У Шестакова было пусто, и я понял, что Шестаков сам сегодня в кабине проверяет приборы — это была у него зимняя манера, к которой он вернулся теперь, в первый рабочий день.

— Григорий Тихонович, — позвал я негромко, чтобы не перебить ему работу.

Прокопенко распрямился, обернулся, отёр ладонь о голенище, без задержки.

— Алексей Петрович, машина готова. Бомбы подвешены, эрэсы по четыре, патроны полные, масло свежее. Готовность к четырём сорока пяти полная. Прогон сделан в три тридцать пять —, без замечаний.

— Хорошо. До четырёх сорока пяти — у меня минут пятнадцать.

— Зайдите к Гладкову, — он кивнул чуть в сторону его капонира. — Гладков с утра разбирался с прицелом, говорит — стоит ровнее, чем зимой.

— Зайду через минуту, — я отёр ладонь о голенище.

Я обошёл капониры по правому краю, мимо машины Захарова — у неё стоял один из БАО, в форменной гимнастёрке, без пилотки, дочищал что-то ветошью. У Тихонова была та же картина — машина чистая, готовая, без людей рядом. Я дошёл до Шестакова.

Шестаков был в кабине. Только голова и плечи виднелись над бортом, шлемофон висел на скобе сзади, и он что-то нажимал у приборной доски, не поднимая глаз. Я подошёл к крылу, и Шестаков по тени узнал меня раньше, чем услышал шаги.

— Алексей Петрович, — обронил он, не отрываясь от прибора.

— Иван Фёдорович, как машина.

— Машина — отлично. Я её сам с утра гонял по приборам, не вставая с кресла. Дросселирование чистое, реакция ровная. На посадку, думаю, придётся быть аккуратнее по углу — на новой полосе короче, выкат меньше.

— Знаю, у Воробьёва вчера в облёте отметил.

— Готов выйти из капонира к четырём сорока пяти. Жду команды от тебя, командир.

— Хорошо, выйдешь после Захарова.

Я сошёл с крыла. Шестаков выпрямился в кабине, защёлкнул фонарь сверху, посмотрел в сторону полосы. Потом он положил ладонь на верхний край фюзеляжа и постучал по нему костяшками — два раза, негромко, словно проверяя, что металл отзывается. Это был его жест перед тем, как сесть в кабину окончательно. Я заметил его впервые в феврале, в Ржеве, и тогда не понял — для чего. Сейчас, на новой полосе, в первый рабочий день в Анне, два постука прозвучали одинаково с теми февральскими: коротко, как будто Шестаков с машиной успевает обменяться знаком до взлёта. Я этот знак за зиму запомнил и не спрашивал. У каждого был свой.

* * *

К четырём сорока пяти на полосу выкатились все восемь машин эскадрильи.

Я шёл первым, Захаров за мной — пара восстановлена окончательно с конца мая, и в этот первый рабочий день мы шли так, как ходили в декабре, в январе и в феврале, до его ранения. Морозов с Тихоновым вторым звеном, Гладков с Шестаковым — третьим. Ковальчук Степан Андреевич и Сёмин