Дон - Константин Градов

Я пошёл к своей землянке. Землянка моя в Анне была без двери, только полог из плотной мешковины; в Кашине у меня была деревянная, плотно подогнанная. Полог здесь висел криво, и в зазор у косяка тянуло прохладным степным воздухом. Внутри пахло свежей землёй, мешковиной и керосином от лампы. Нары были не отёсанные, грубые, со следами топора по доскам, и поверх досок лежала только солома, без матраса; матрас приедет с тыловым обозом завтра или к концу недели. Я положил свернутую шинель в изголовье и улёгся на солому. Сквозь полог пробивалась тонкая полоса лунного света, и в этой полосе видны были крупные звуки степи — далёкий стрекот сверчка, ближний шорох ветра по сухим стеблям, ещё ближний — мерные шаги часового по периметру капониров. Я слушал эти звуки две минуты, и в эти две минуты понял, что земля под нарами не та, что в Кашине, и не та, что в Старице, и что моя голова, упершаяся в шинель, лежит теперь в Воронежской области, в посёлке Анна, в начале июня сорок второго года, и что завтра в пять — первая работа. Танковые колонны на дальних подступах. Истребительное прикрытие обещано. Утро покажет — обещано в полной мере или в неполной. Под мешковиной шевельнул сквозняк, и где-то на дальнем краю аэродрома негромко гавкнула собака — то ли деревенская из Анны, то ли пристроившаяся к БАО. Я закрыл глаза.

Глава 6

«Степь»

Шестого июня прикрытие не пришло.

Это выяснилось в без четверти пять, когда я уже стоял на полосе у крыла, в шлемофоне, и Прокопенко прогонял мотор семёрки на средних оборотах. Кожуховский подошёл от штабной — без папки, в одной гимнастёрке, и встал у моей подножки. По его лицу я уже понял до того, как он открыл рот.

— Алексей Петрович, отбой по вылету, — обронил он ровно.

— Прикрытие подвело? — я снял шлемофон с одного уха.

— Прикрытие — не вышло. Четвёртый ИАП — двух машин у них в строю на сегодня нет. Сами третью неделю без замены, машины в ремонте. Дивизия предложила работать без прикрытия. Андрей Николаевич отказался.

— Хорошо, отбой так отбой, — я положил шлемофон на крыло.

Прокопенко на это движение по моей правой руке поднял голову от моторного отсека и без слов перевёл рычаг на холостые. Мотор сбросил обороты, потом замолчал. На полосе стало тише, чем было пять минут назад. Только дальше, у других машин, ещё работали — Гладков, Морозов, Шестаков, Ковальчук — но и им через минуту по сигналу с правого фланга начали гасить.

Сухоруков шёл по полосе от штабной, размахивая красным лоскутом — обычный сигнал «отбой полёта» по всему фронту. Он не торопился; у него было своё расписание дня, и в этом расписании отбой по нашему вылету шёл как одна позиция из многих, не первая. По его лицу я понял, что для коменданта аэродрома отбой нашего полка — не новость и не неожиданность. Он за неделю наверняка подавал этот лоскут уже несколько раз, и не нам одним. К приходу 8-й воздушной армии Воронежский сектор был перегружен заявками на прикрытие — об этом я слышал намёком от старшины Калинина ещё в Мичуринске, и теперь видел это вживую, в формате красного лоскута, лениво развевающегося над пыльной полосой в шесть часов утра.

Прокопенко спрыгнул с крыла, отёр ладонь о голенище, оглядел затихающую полосу.

— Алексей Петрович, машина в порядке, — он коротко глянул на меня в сторону семёрки. — Если на сегодня всё, я её закрою. Если на завтра — пусть стоит готовая, как стоит.

— Закрой. На сегодня всё.

Он закрыл фонарь, накинул чехол на капот мотора. Это было движение, которое он делал спокойно, как делают вещь, к которой возвращаются завтра, а не вещь, которую отправляют в дальний ремонт. Я по этому движению вернулся в ровный тыловой регистр. На сегодня — всё. Завтра — будет завтра.

Кожуховский ещё стоял рядом, не торопился уходить.

— Иван Емельянович, что с истребителями дальше, — я опять обернулся к нему.

— Четвёртый ИАП — без перспективы на эту неделю. Дивизия обещала — другой полк, тот же истребительный, к субботе. Если получится — к субботе. Не получится — позже.

— А полк нам что — без прикрытия не лететь?

— Полк нам — пока без прикрытия в воздух не подниматься. Андрей Николаевич сегодня в дивизию пошёл, говорит — без прикрытия мы тут не работаем, — Кожуховский говорил это, без интонации, как объявляют расписание дежурств. — Я тебе так и сказал, чтобы ты дальше своих не торопил.

— Хорошо, не буду торопить, — я отёр ладонь о крыло, на котором осталась мелкая роса.

Кожуховский принял без слов и пошёл обратно к штабной. У него за зиму выработалась манера передавать плохие новости с интонацией погоды —, без выделения. Я к этой манере привык не сразу, но сейчас, в начале июня, уже не вздрагивал. Прокопенко тем временем закончил с чехлом, отошёл к капониру, и я увидел, как он коротко поправил ремень на плече — это была его собственная привычка между делами, не носящая никакого специального значения, кроме «следующая работа», и я к ней тоже за зиму привык.

* * *

Седьмого утром Андрей Николаевич вернулся из дивизии.

Я в это утро был у землянки моей и Прокопенко, разбирал с ним очередной список запасных частей, который пришёл с эшелоном — список был неполный, и Прокопенко по нему проверял, чего у нас нет и что нужно запросить дополнительно. Список он держал на колене, чернильный карандаш в правой руке. Я стоял рядом и читал ему вслух пункт за пунктом. Прокопенко на каждый пункт ставил либо крестик, либо галочку. Крестиков было больше. Заявка к концу нашего разбора получалась длинная, и я понимал, что половину этой заявки нам в ближайшие две недели не закроют, потому что снабжение тыла фронта на новой линии было ещё хуже, чем на старой, в Кашине. У Кашина была своя выработанная цепочка — техсклад в Калинине, дальше Москва. У Анны такой цепочки ещё не было, и Прокопенко её сейчас собирал заново, по частям.

Из-за угла мастерской вышел Бурцев и остановился, не торопясь говорить.

— Алексей Петрович, Андрей Николаевич у штабной. Просит зайти, — сказал он негромко.

— Сейчас иду,