Дон - Константин Градов

пройдёт. Это знание давало мне выдержку, когда вокруг другие выдержки не было. Оно лежало во мне как тёплый камень в кармане, который ты держишь рукой и тебе теплее, потому что он есть. Теперь оно стало другим. Теперь у меня в кармане лежал не тёплый камень, а тяжёлый. Не помощь — груз. И груз этот мне предстояло нести до зимы, до января, до февраля — до того момента, когда в сводках Совинформбюро по этому участку фронта пойдут другие слова, и я буду их слушать, и буду молчать, и тяжесть из груди уйдёт на одну тонкость. А до того — нести.

Где-то снаружи прошёл часовой. Где-то у дальнего края аэродрома мотор подал голос, потом замолчал. Шаги часового по сухой земле были твёрдые. Я лежал и не закрывал глаз ещё долго. Через стенку землянки тянуло прохладным воздухом — то самое майское ночное тянуло, которое в Калининской лежит низко, по земле, и под утро доходит до сапог под нарами. У меня одной ладони было прохладно, другой — нет; разница объяснялась тем, что одну я держал поверх шинели, а другую под. Я перевернул левую ладонь поверх и стало одинаково. Тогда я закрыл глаза, не сразу заснув, и лежал ещё долго в этом одинаково, и в одинаковом этом — без расстояния между «знаю» и «не говорю» — у меня лежал, как лежит у человека после долгого дня, ровный спокойный груз, который от того, что его несёшь, не становится легче, но становится привычнее.

Глава 5

«Эшелон»

Двадцать девятого мая в полк пришёл приказ.

Кожуховский принёс его утром у штабной — три листа, отпечатанных через копирку, с серым штампом штаба ВВС Калининского фронта по верху и с подписью внизу. Тонкие листы, тонкая копирка, тонкий шрифт. Если читать в косом утреннем свете, виднелся отпечаток предыдущей бумаги, проступавший через копир. Я читал не в косом свете. Я читал у окна, при ровном.

Перебазирование. Полк — два эшелона. Лётная группа — перегоном через два промежуточных аэродрома, в составе боевых машин с лётным составом первой и третьей эскадрильи, и тех машин второй, что в строю. Наземная группа — эшелоном по железной дороге, через Москву на юг, с инструментом, запчастями, запасом боеприпасов в опломбированных вагонах, личным имуществом, лётным пополнением, политработниками тыла полка. Подача порожняка под наземный эшелон — первого июня. Готовность лётной группы — тридцать первого мая. Конечный пункт назначения — указан в приложении, в одном экземпляре, у командира полка.

Я прочитал по второму разу.

— Иван Емельянович, — я отложил листы. — Куда нас?

— Андрей Николаевич прочитает на разводе, — Кожуховский не уточнял, но и не отводил глаз. — Воронежское направление. Аэродром у Анны.

— Анна — это Воронежская обл.?

— Под Бутурлиновкой, по сути. К югу от Воронежа километров на сто.

— Восьмая воздушная значит.

— Восьмая воздушная, — он коротко прижал папку к боку.

Это было то, что я и ждал, и не ждал. Восьмую воздушную армию ещё в мае только разворачивали по приказу — в дивизии говорили об этом с конца апреля, но без названия. Хрюкин — командующий, я помнил это имя смутно, и помнил, что он был не из совсем старых. Воронежское направление в первой декаде июня означало одно: нас бросают в полосу, по которой только что протёрло немецкое наступление, и где сейчас тянут резервы под удар, который ещё не пришёл, но придёт.

— Полное расписание готовности?

— Тридцать первого, к четырём утра, заправка и проверка моторов. Вылет — в пять. Через Мичуринск, посадка на дозаправку. Дальше — на Анну.

— А эшелон когда подойдёт?

— Эшелон выходит первого вечером, прибывает четвёртого утром. С Бабенко, Кулагиным, Воробьёвым, Шумиловым.

— Их без меня в дороге.

— Без вас. С Бурцевым. Михаил Дмитриевич остаётся в эшелоне.

— Хорошо, — я провёл пальцем по строчке приказа.

— Машины двухместные? — я подождал секунду.

— Не на этой неделе, — отозвался Кожуховский, без выражения. — На той тоже. Андрей Николаевич сегодня запрашивал — ответ — «к концу июня, по поставке». «К концу июня». Не «в первой декаде», как было в мае. Сдвинули.

— Значит, сдвинули срок.

— Так пишут в Москве.

Он сложил три листа обратно в папку, прижал застёжку большим пальцем. Это была его привычка — закрывать папку медленно, словно проверяя, что бумага легла внутрь ровно. Я к ней привык за зиму.

— Я пошёл к Андрею Николаевичу, — сказал я.

— Иди. Андрей Николаевич ждёт.

* * *

Тридцать первого, к четырём утра, на полосе стояла плотная роса.

Ночь была короткая — конец мая, северный сектор Калининской области, в три уже светало по краю леса. Я вышел из землянки в полпятого, шинель внакидку, под шинелью — гимнастёрка и галифе, на ногах сапоги, в руке — планшет с картой и предполётной запиской. На полосе пахло травой, мокрым шинельным сукном, маслом и тёплыми моторами. Прокопенко был у семёрки с пятого часа — мотор он погонял раньше всех, проверил масло, заглушки, лыжи давно ушли в склад, и колёса под крылом стояли в утренней сырости тёмные.

— Григорий Тихонович.

— Алексей Петрович, — он распрямился от лонжерона. — Машина готова. Полные.

— Хорошо. Документы?

— У Бурцева. Всё к шести подпишут, я к шести вернусь — добью носовой щиток и закрою.

— Закрой раньше. В пять вылетаем.

— Знаю, закрою к шести точно.

Он опять опустился к лонжерону. Я постоял ещё минуту, глядя, как над дальним капониром поднимается тонкая струйка пара — кто-то из техсостава прогревал на минимальных оборотах ещё одну машину. Прокопенко при мне закрутил последний болт по щитку, защёлкнул крепления, отёр ладонь и кивнул мне в сторону кабины. Я положил планшет на крыло.

К пяти полоса заполнилась гулом. Восемь моторов на разных оборотах одновременно — это было то, что я с зимы не слышал в такой плотности: в Ржеве по плохой погоде в один утренний вылет редко поднималось больше четырёх машин. Сейчас на лётный перегон шла вся эскадрилья.

Я ещё с подножки оглянулся на полосу. Землянки за деревьями уже стояли неприветливые — пустые. Хрущ собирал последнее у мастерской. Бурцев у дальнего конца стоял в шинели и смотрел вслед, как наземка прятала в полуторки последние ящики; молодых я отсюда не разглядел, они, видимо, уже сидели