Дон - Константин Градов

У штабной стоял Трофимов — в шинели нараспашку, лицо ещё больше обтянутое, чем месяц назад, но взгляд ровный. Покашливание у него за дорогу от Кашина не вернулось, и это было хорошо: значит, утреннее тепло Воронежского сектора ему подходило больше, чем калининская сырость. По крайней мере, в эти первые дни.

— Заходи, Соколов, — обронил он у косяка.

В штабной было трое — Трофимов, Кожуховский и Бурцев, подошедший за мной. Трофимов на стул не сел, остался стоять у стола. Папка с приказом дивизии лежала перед ним, открытая.

— По прикрытию, — сказал он сразу, не садясь. — Дивизия даёт нам с субботы пару Як-1 от десятого истребительного авиаполка. Это лучше, чем МиГ-3, и это вернее. Десятый ИАП — рядом с нами, аэродром Бутурлиновка. До субботы — без прикрытия не работаем.

— Хорошо, Андрей Николаевич.

— Завтра, восьмого, разрешаю короткие облёты района. Без бомб, без эрэсов. Каждой эскадрильи — по паре машин, не больше. Цель — изучить местность по картам и в воздухе. Высоты — не выше двух тысяч. Без переноса линии фронта.

— Понял, восьмого облёт.

— Соколов, — Трофимов посмотрел на меня прямо, — машины ваши двухместные. Я в дивизии сегодня запрашивал отдельно. Ответ — в Куйбышеве серия идёт, но первый эшелон сдают другим частям. По нашей очереди — июль. Самое раннее.

— Июль, — я повторил для себя.

— Самое раннее. Кулагину и остальным троим — будут вылетать с вами на старых машинах, как наметили, ведомыми. Со стрелком — посмотрим в июле.

— Понял, Андрей Николаевич.

— Этим — всё, иди работать.

Я по форме козырнул и вышел. У выхода Бурцев догнал, остановил на полшага.

— Алексей Петрович, на минуту.

— Дмитрий Захарович, слушаю.

— Завтра облёт района. С четвёркой как распределяем?

— Кулагин с Морозовым. Бабенко с Гладковым. Воробьёв и Шумилов — со мной по очереди, после полудня.

— Шумилов — справится в кабине без меня в воздухе?

— Должен справиться, по приборам у него уже ровно.

— Хорошо, — Бурцев чуть отступил с дороги.

Он не стал уточнять, что именно «должен». У него с зимы выработалась эта манера: спросить раз, услышать «должен», не возвращаться. Я к ней привык, как и ко многому другому в зиме. Бурцев пошёл к своей землянке, у которой утром стоял ящик с политработническими бумагами — он сегодня собирался разбирать накопленную за переброску корреспонденцию, и я знал, что ему до обеда будет не до чужих эскадрильских дел.

* * *

Восьмого июня к девяти утра я поднялся в воздух с Захаровым.

Шли низко — на восьмистах, без бомб, без эрэсов, машина без нагрузки шла легче и ровнее, чем с полной. Полоса под крылом раскрывалась длинной плоской полосой пыли — то самое тёмное пятно посреди степи, которое мы вчера успели изучить с земли. С воздуха степь шла дальше во все стороны, и нигде не было ни леса, ни оврага, кроме одного — далеко на юго-востоке узкой полосы у Битюга, тонкой и зелёной, как лента. Битюг я видел впервые. На карте он лежал линией с лёгким изгибом, в реальности — лента у горизонта, по которой нельзя было разобрать, куда идёт течение.

Захаров шёл справа в полукабельтове, чуть выше — как и в перегоне, как и зимой. Его правая рука к маю восстановилась полностью, и сегодня он держал ручку без видимых пауз. Сравнить с зимой можно было только по тому, как он садился в кабину — он садился медленнее, чем до февраля. На воздух эта медленность не выходила. Захаров в воздухе был тот же, что и в декабре, и в январе, и в феврале до ранения, и я по этому в каждом совместном вылете молча сверял правое крыло, не оборачиваясь специально.

— Захаров, до Битюга, — обронил я в шлемофон.

— Есть, командир, — отозвался он коротко.

Мы прошли по линии до речки и развернулись над ней широким клином. Лента Битюга снизу оказалась шире, чем сверху, и по краю шла полоса камыша. С запада, со стороны полосы, тянулись поля — рожь стояла невысокая, не созревшая, по краям полей серые пятна толоки. На западе, дальше за поля, виднелись редкие посадки. Никаких следов фронта здесь, на нашей стороне, я не видел: ни траншей, ни выгоревшей земли, ни обугленных скирд. Пейзаж был ровный, мирный, как до войны. Я знал, что это иллюзия, что в ста сорока километрах западнее идут совсем другие поля, и что то, что мы видим сейчас, — это только тыловая полоса. Линия фронта на сегодня лежала по Северскому Донцу и севернее, и за этой линией шли вторые рубежи, и третьи, и где-то на четвёртом или пятом рубеже стояла наша Анна со своей сухой полосой и подковой капониров. Это положение могло меняться быстро, и я знал, что оно поменяется. Когда — не названо.

Возвращались тем же маршрутом. Я сел первым, Захаров за мной. На полосе нас уже ждал Прокопенко — он стоял у капонира, в одной гимнастёрке, без шинели, и щурился на ярко вышедшее солнце. На нём начала сходить тонкая летняя пыль с груди и рукавов; видимо, он на полосе работал с утра, не заходя в землянку.

— Григорий Тихонович, всё в порядке, — я слез с крыла.

— Хорошо, машина чиста.

— До обеда — Воробьёв со мной на тот же маршрут. После обеда — Шумилов.

— Машина к этому готова, без хлопот.

— Знаю по утреннему прогону, — я отёр ладонь о крыло.

Прокопенко не уточнил. Он отёр ладонь о голенище и пошёл к капониру Гладкова — там сегодня Хрущ возился с одной из лопаток винта, и Прокопенко обещал ему помочь. Это была его другая манера: выйти из разговора через дело, не через слово.

* * *

Воробьёв сел в кабину семёрки молча и так же молча начал перебирать приборы по той последовательности, которой я учил их всех в Кашине.

В полёте он держался. Управление машиной у него на сегодня было только в горизонтальном полёте — на взлёте и на посадке я не отдавал ручку. Это был обычный регламент с новым: на первой неделе летает с командиром, на ответственных режимах — командир, в воздухе — новый. К концу второй недели — посадка тоже на новом. К концу месяца —