Дон - Константин Градов

Я залез в кабину. Защёлкнул фонарь.

— Семёрка — на полосу, — обронил я в шлемофон.

— Семёрка готов, — ответил Прокопенко с земли, не поднимая головы.

Я выкатил на полосу первым.

* * *

Перегон до Мичуринска занял два часа сорок минут.

Шли низко — на восьмистах, под слабой облачностью, чтобы не уходить в облака на маршрут и не разваливаться по группе. Захаров шёл справа в полукабельтове, чуть выше; пара Гладков — Шестаков и пара Морозов — Тихонов шли клином сзади. Ковальчук, Сёмин, Панин — отдельным звеном, мной не разглядываемым, я их видел только в зеркале. Машина шла. Прокопенко её сегодня собрал спокойно, без перетяжки, без люфтов, и она у меня в первые минуты держала курс почти без поправки.

Земля под крылом шла на юго-восток. Лес — Калининская — Тверская — потом сменился перелесками, потом полями, потом редким перелеском с тонкими берёзами. Я знал эту землю по карте, но не по полёту. Внизу один раз прошёл железнодорожный мост — узкий, серый, через речку без названия, и от моста на запад тянулся прямой след колеи. Состав я не разглядел — то ли его не было, то ли он стоял в лесу.

В районе Мичуринска полоса оказалась мокрая. Накануне там прошёл дождь, и грунт был тёмный, плотный, но мягкий. Я сел первым, прокатился до конца, развернулся в углу. Захаров сел вторым, потом Гладков — Шестаков, потом остальные.

— Гладков, — окликнул я в шлемофон уже на земле, скинув одну скобу. — Слышишь меня?

— Слышу, командир, ровно.

— Машины — заправляют. Через час — дальше. Иди к местному штабу, узнай метео.

— Понял, иду в штаб, — он распрямился у своей машины.

Я слез с крыла. Местный техсостав уже подкатывал стартёр и заправщик. Их старшина — кадровый, лет тридцати пяти, с твёрдой посадкой плеч и со ссадиной на левой скуле, ещё свежей — подошёл ко мне с папкой.

— Командир первой эскадрильи сто сорок седьмого штурмового авиаполка, старший лейтенант Соколов.

— Старшина Калинин, БАО двадцать четвёртое. Перегон через нас четвёртый за неделю. Заправляем по списку, машинам — час. Запас масла — есть.

— Хорошо, спасибо за приём.

— У вас в списке восемь машин. Видим восемь. Лишних нет.

— Лишних нет, всё совпадает.

Калинин что-то отметил карандашом в папке и пошёл к моей машине первым. Я остался на краю полосы, постоял с минуту, посмотрел вдаль, на восток, куда нам предстояло идти ещё дальше — туда, где земля плоская, и нет лесов, и нет рек, кроме одной большой и тяжёлой. Я знал, что мы выйдем к ней не сегодня. Сегодня — пройдём ещё двести шестьдесят километров, и сядем на полевой грунт у Анны, на временно подготовленной полосе восьмой воздушной армии.

* * *

Аэродром у Анны открылся под крылом в три тридцать вечера четвёртого числа.

К этому часу я успел отвыкнуть от вида ровной земли. После Калининской с её перелесками и оврагами, после Мичуринска с его мокрым грунтом и сосновыми посадками по дальнему краю, после двух часов полёта над лесостепью — здесь земля под крылом была плоской на всех направлениях. Полоса лежала косо относительно ветра, по диагонали к низкому редкому посёлку с серыми крышами и пыльной центральной улицей. С восточного края полосы виднелась узкая полоса леса — то ли посадка, то ли остатки рощи. С западного — степь до горизонта, в которой одиноко стоял шест с белой тряпкой на нём; это, видимо, был ориентир для глиссады.

Я сел вторым после ведущего предыдущей пары — Гладкова, который шёл сегодня впереди по моей подсказке, потому что под Анной он бывал в сорок первом и помнил эту полосу. Захаров сел за мной. Машина шла по сухой пыли, поднимая её за хвостом длинным шлейфом; шлейф этот, тонкий и плотный, тянулся за нами метров на сорок. Это была первая встреча с южным грунтом, и она была сразу с пыли. Я знал, что эта пыль теперь будет с нами до сентября — на бортах, в фонарях, в шлемофонах, в карманах гимнастёрок.

На земле нас встретил капитан с авиационной нашивкой и с двумя бойцами при ракетнице. Капитан был немолодой, лет сорока, с обветренным лицом и с короткой светлой щетиной по нижней челюсти. Он представился по форме — комендант временного аэродрома Анна, капитан Сухоруков, БАО двести двенадцатый — и предложил пройти к капонирам, которые тут были не настоящие капониры, а просто отвалы земли в виде подковы, по краю поля. Капониры были новые, свежекопаные, и над их валами ещё стояла пыль от лопат вчерашнего и сегодняшнего дня. Запах земли был сухой, степной, с травяной нотой полыни. Эта полынь шла полосами в десяти шагах за валом, и Сухоруков, проходя мимо, негромко обронил, что её здесь много и она местная, и что ей пользуются хозяйки в Анне для отпугивания моли в шерстяных платках, а летом ещё ставят пучок в погреб от мышей. Я слушал не сразу его, а одной частью слуха. Другой частью я уже понял, что от полыни эта степь будет пахнуть всё лето, как пахнет дом, в который ты заходишь впервые, и не разглядываешь стены, а сразу узнаёшь запах хозяина. Хозяин этой полосы был полынь.

— Полк сто сорок седьмой? — уточнил Сухоруков, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Сто сорок седьмой, первая эскадрилья.

— Андрей Николаевич ваш командир?

— Андрей Николаевич, Трофимов.

— Он у нас будет через час. Тыловой эшелон — четвёртого ночью, через Бутурлиновку, потом сюда грузовиками. Пополнение ваше — то же.

— Хорошо, ждём, — я отёр ладонь о голенище.

— У вас на эскадрилью две землянки уже готовы. Третью копают, я её к утру отдам. Извините, что не три сразу — народу маловато, копают мои.

— Спасибо, две хватит для начала.

— Хорошо, размещайтесь, — Сухоруков повёл подбородком в сторону капониров.

Сухоруков пошёл к другим машинам. Я постоял у крыла, отёр ладонь о голенище. На голенище осталась тонкая пыль — та самая, степная, лёгкая, с травяным запахом. Я её узнал, хотя узнавать было нечего.

* * *

Бурцев, Кравцов и весь эшелон с пополнением прибыли утром пятого числа.

Эшелон выгружался в Бутурлиновке, а сюда их доставляли тремя полуторками, по партиям. Первая полуторка пришла