Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

— Маркс. Подъём. Тревога.

Феликс приоткрыл один глаз, мутный со сна, и уставился на меня с неприкрытым возмущением.

— Товарищ главврач, — проскрипел он сипло и негодующе, — вы попираете завоевания революции. Ночной отдых трудящегося есть священное право, кровью добытое! Это произвол! Нарушение Трудового Кодекса по всем статьям!

— Маркс, слушай боевую сводку, — я наклонился к нему и понизил голос до заговорщицкого. — В клинику проник враг. Буржуйский шпион. Лазутчик капитала. Прячется сейчас в приёмной, невидимый, и роется в наших документах. Хочет выведать наши секреты, украсть народные сбережения и сорвать нам план пятилетки по спасению зверья.

Эффект превзошёл ожидания.

Сон с Феликса слетел мгновенно. Он распушился вдвое против обычного, глаза загорелись недобрым жёлтым огнём, и с жёрдочки на меня уставился уже не сонный инвалид: пламенный трибун, почуявший классового врага.

— Шпион⁈ — голос его взвился, сорвавшись на боевой клёкот. — Контра⁈ Вредитель в стенах народной лечебницы⁈ К стенке гада! Расстрелять без суда, революционным трибуналом, на месте! — он переступил на жёрдочке, воинственно щёлкнув клювом. — Дайте мне парабеллум, товарищ главврач! Я лично приведу приговор в исполнение! За Ядро трудового зверья! За власть Советов!

— Парабеллума нет, Маркс, — сказал я серьёзно, как докладывают командиру. — Огнестрел отменяется по объективным причинам.

— Как нет парабеллума? — возмутился Феликс, на миг выпав из боевого пафоса. — Безобразие. Революция должна уметь себя защищать. Безоружный пролетариат — мечта эксплуататора. Запишите в протокол: материальное обеспечение боевой ячейки на нуле.

— Запишу. А пока у нас есть оружие посерьёзнее парабеллума, — я понизил голос. — Химическое. Твоя слюна из которой идет фирменная дымовая завеса. На полную мощность, не безопасная как в первый раз, а чтобы слизистые разъедало. Во всю приёмную. Выкурим контру из укрытия, как клопа из щели.

Феликс замер, обдумывая, и я почти услышал, как в его контуженной, но боевой голове идея химической атаки укладывается на идеологический фундамент. Потом он приосанился так, будто ему вручили орден Красного Знамени.

— Химическая атака по позициям затаившегося противника, — провозгласил он с упоением. — Грамотно. Тактически выверенно. По-пролетарски беспощадно. Принимаю боевую задачу, товарищ главврач. Задохнётся контра в дыму справедливого возмездия, и да послужит это уроком всем лазутчикам капитала, — он расправил крылья. — Когда начинаем артподготовку?

— Сейчас. Только своих прикроем.

Дальше я действовал, как привык действовать в операционной перед сложным вмешательством: быстро, чётко, по списку, не упуская ни одной детали. Потому что дымовая завеса Феликса была штукой нешуточной.

Я видел её в деле: густой белый непроглядный туман, едкая испаряющаяся эфирная слюна, от которой слезятся глаза и перехватывает дыхание. Контру-то она выкурит. Но в той же приёмной, за стеной от стационара, спали мои пациенты, которым лишний эфирный газ в лёгкие был совсем ни к чему.

— Так, слушаем боевой приказ, — я перешёл на командный тон. Саня с Ксюшей подобрались. — Дымовая завеса Маркса выкурит кого угодно, но накроет всю приёмную, а за стеной у нас стационар с пациентами. Значит, работаем по этапам, и ни один не пропускаем. Сначала защита, следом атака. Ясно? Поехали. Ксюша, респираторы. После ремонта Алишера в шкафу осталась пачка, тащи все, сколько есть.

Ксюша метнулась к шкафчику и выудила оттуда пакет со строительными респираторами, плотными, с клапанами, из тех, в каких Алишер со своими ребятами шлифовал стены и тянул проводку.

Мы разобрали их по головам, и я лично проверил у каждого, чтобы маска села плотно, без щелей по краям. С эфирным газом полумеры не проходят: одна щель, один неосторожный вдох, и человек выходит из строя.

— Проверили посадку? Дышим? Хорошо, — я обвёл их взглядом сквозь запотевающий клапан. — Теперь пациенты. Это главное, тут халтуры не потерплю. Все спящие звери получают защиту. Влажные марлевые повязки на морды, неплотно, чтобы дышать могли свободно, но газ через мокрую ткань фильтровался. Мочим марлю как следует, накладываем. Быстро, аккуратно, не разбудить. Если кто проснётся и заметит дым раньше времени, паника в стационаре нам ни к чему.

Мы втроём прошли по вольерам. Мангусту, ещё слабому после операции на сердце, я сам наложил влажный марлевый фильтр на морду, осторожно, придерживая, чтобы не потревожить швы под повязкой.

Леопардёнку с его срастающимися рёбрами, дремлющей Искорке, свернувшемуся в углу Пуховику — каждому по очереди, проверяя, что дышит свободно. Пухлежую Саня обвязал морду мокрой марлей, и пёс отнёсся к этому философски, решив, видимо, что так нынче положено на серьёзном боевом дежурстве, и даже приосанился. Влажная ткань осела на звериных мордах, и пациенты, не просыпаясь, продолжили дышать сквозь фильтр.

Оставался самый важный.

Купол Вэллора за ширмой я загерметизировал сам, проверив каждый стык. Прижал крышку плотнее, проложил щели влажной тканью и убедился, что ни одна струйка едкого дыма не просочится внутрь, к спящему дракончику.

Датчик показывал стабильность, жар держался ровно. Я задержался над куполом, глядя сквозь кварц на свернувшийся комочек в половинке скорлупы, и привычно потянулся к нему эмпатией, и привычно упёрся в глухую немоту. Спи, малыш. Тут дым тебя не достанет, я об этом позаботился.

О том, что забота моя выйдет однобокой, я в ту минуту ещё не догадывался.

Я расставил людей. Саню с шваброй — у окна, перекрыть путь, если невидимка ломанётся туда. Ксюшу определил поближе к стационару, под защиту свежего воздуха. Сам встал у входной двери, второго возможного выхода.

Дверь в стационар, где работала форточка и стоял чистый воздух, я оставил открытой нараспашку. Это был расчёт: едкий дым пойдёт заполнять глухую приёмную, а единственным островком, куда ему лезть неохота, останется открытый проём в стационар. Туда, на свежий воздух, инстинктивно и кинется тот, кто начнёт задыхаться. Прямо к нам в руки.

Я натянул респиратор. Голос из-под маски зазвучал глухо.

— Все готовы? Маркс, на позицию, — сказал я и Сова перепорхнула под потолок приёмной и закружила там. — Давай, товарищ. Задай им жару.

Феликс издал торжествующий боевой клёкот, от которого заложило уши, набрал полную грудь, раздулся вдвое и обрушил вниз, на приёмную, струю густой белой эфирной слюны.

Дым пошёл сразу и густо.

Белая плотная пелена хлынула с потолка вниз, расползаясь во все стороны, и в считанные секунды заполнила приёмную от потолка до пола. Никакой это был не дымок и не лёгкая завеса.

Сплошная молочная стена,