Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Я качнул головой, хотя мысль эту отмёл не сразу.

— Не его почерк. Гольдман пришёл бы в дверь и сел на стул, как и пришёл. Ему незачем подсылать зверя, он и так купил себе право задавать вопросы, — добавлять, что у меня и без Гольдмана набралось довольно людей с деньгами, которым очень хотелось бы знать, что прячет на окраине выскочка Покровский, я не стал. Список этот я держал в голове и делиться им посреди ночи не хотел.

Пока Саня с Ксюшей переговаривались над клеткой, я сделал то, что делаю с каждым новым пациентом. Прикрыл глаза и потянулся к зверю эмпатией, тихо, мягко, как тянулся к любому зверю, какого мне приносили. Обычно навстречу шла волна, обрывки, телесные, или: «…страшно… больно… чужой пахнет…».

Здесь ничего не шло.

Я тянулся и не находил отклика. Зверь сидел в полуметре, дышал, вращал глазами и ненавидел меня всей своей переливающейся шкурой, а для эмпатии оставался нем, будто я прислушивался к пустой комнате. Ни один зверь на моей памяти не молчал так глухо. Дракон не в счет, с ним просто связи нет. А вот хамелеон… Молчит!

Я нахмурился и промолчал.

— Ладно, — я выпрямился и посмотрел на часы. Стрелки показывали начало четвёртого. — На сегодня хватит подвигов. Шпион сидит, сейф цел, полтора миллиона на месте, бланки тоже. Разбираться с этим красавцем будем утром, на свежую голову. Без сна из меня завтра хирург, как из Сани балерина.

— А спать-то теперь не страшно? — Ксюша покосилась на клетку.

— Этот никуда не денется, прут толстый. А второго гостя сегодня не будет, своё он уже выяснил, — я кивнул ей. — Ложись спокойно. Заслужила.

Саня выпятил грудь и заложил большие пальцы за ремень.

— Ты иди, Мих, отдыхай. А я тут останусь, подежурю. Ксюху постерегу, мало ли. Вдруг этот хамелеон прутья прогрызёт или ещё чего удумает.

— Защитник, — я усмехнулся, натягивая куртку. — Ладно, оставайся, караульный. Только не храпи на всю клинику, у нас пациенты после операций, им покой нужен.

Я вышел в проветренную приёмную, где ещё пахло эфирной горечью, запер за собой дверь на два оборота и побрёл сквозь сырую питерскую ночь домой, мечтая об одном, рухнуть на матрас и не шевелиться. Предплечье тихо саднило под рукавом и напоминало, что ночь обошлась не бесплатно.

* * *

Когда за Михаилом Алексеевичем щёлкнул замок и шаги его стихли во дворе, Ксюша выдохнула, кажется, впервые за всю ночь. Полночи она просидела в засаде, сжавшись в комок и вздрагивая от каждого шороха, а теперь, когда шпион оказался под замком и дверь заперли на два оборота, ноги у неё сделались ватными. По привычке она пробежалась взглядом по своему вечному списку. Клетка заперта на тяжёлый замок, сейф под стойкой цел, окна закрыты и вытяжка выключена. Всё на местах. Можно спать.

В стационаре горел один дежурный ночник над раковиной, в его тусклом свете единственная раскладушка у стены казалась сейчас пределом мечтаний.

Саня привалился плечом к косяку, сунул руки в карманы и оглядел раскладушку с видом полководца, прикидывающего плацдарм.

— Ну чего, Ксюх, — он качнулся с пятки на носок и подмигнул. — Раскладушечка-то одна. А мы с тобой люди свои, чего ей зря пустовать половиной. В тесноте да не в обиде, верно? Подвинешься чуток, заодно поближе познакомимся, согреемся, ночь-то холодная…

Кровь бросилась Ксюше в лицо так, что обожгло уши. Она поправила очки, выпрямилась во весь свой небольшой рост и отчеканила тем голосом, каким осаживала наглых посетителей, что лезли к врачу без записи и без очереди:

— Шестаков! Совсем сдурел⁈ А ну марш в приёмную! На стульчиках поспишь, защитничек выискался!

— Да я ж по-доброму, — Саня обиженно засопел, подцепил со стула свою куртку и поплёлся к двери. — Культурно предлагаю, между прочим. Вот и делай людям добро. Никакой романтики в этой богадельне.

Дверь за ним притворилась, и в стационаре остались только сонное сопение пациентов да тихое бульканье воды в трубах. Ксюша забралась на раскладушку и натянула одеяло до подбородка. Под бок ей сейчас же пристроилась Шипучка, поджала лапки и заурчала низко, горлово, и от этого урчания по телу растёкся покой.

После такой ночи ей полагалось ворочаться до рассвета, она где-то читала, что испуг и сон плохо уживаются.

А Ксюша лежала в темноте, слушала Шипучкино урчание, и на лице у неё сама собой расползалась глупая счастливая улыбка, и она никак не могла взять в толк, с чего бы.

* * *

Утром я пришёл к девяти, и застал в приёмной картину, какой не постыдился бы и цирк-шапито.

За стойкой, привалившись к ней всем корпусом, сидел Саня и баюкал в ладонях кружку с кофе так, словно это была последняя кружка на свете. Выглядел он помято, волосы дыбом, спина выгнута вопросительным знаком. При виде меня он попытался выпрямиться, охнул и схватился за поясницу.

— Здорово, Мих, — просипел он. — Ох, спина… деревянная вся. Это разве дежурство было? Это пытка.

— Тебя вроде на стулья никто не гнал, — заметил я, вешая куртку. — Ты сам вызвался Ксюшу стеречь. Хамелеон-то прутья не прогрыз?

— Не прогрыз, — Саня насупился и отхлебнул кофе. — Сидит, зараза, зыркает. А я всю ночь на сдвинутых стульях кантовался, как сирота. Спина теперь колом. Вот и делай людям добро.

— Сам напросился в караульные, — я пожал плечами. — Силком тебя на пост никто не тащил.

Саня в ответ только страдальчески крякнул и сгорбился над кружкой.

Дверь стационара скрипнула, и в приёмную вышла Ксюша.

Спала она, судя по всему, неплохо, ни следа вчерашней измотанности, лицо посвежело, на щеках румянец. Шипучка сидела у неё на плече, сонно поводя кислотными жвалами, и весь вид этого мимика говорил, что ночь прошла спокойно.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поймала на себе наши взгляды, поймала довольную Санину физиономию, порозовела до корней волос и тут же напустила на себя строгость. — Чего расселся? Кофе кому?

Саня многозначительно хмыкнул. Ксюша стрельнула в него таким взглядом, что хмык подавился на середине, и прошла за стойку, но румянец её не сходил, и было в нём что-то новое.

Старый диагност во мне привычно считал картинку, и одёрнул я себя не сразу. Девочка, на которую вчера ночью свалился взлом, дым и