Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Зверь, не ожидавший внезапной стены, влетел в захлопнутую дверь, отскочил от неё, как мяч, потерял на миг скорость, направление и оглушенный завис в воздухе, разворачиваясь, выбирая новый курс.

Этого мига мне хватило.

Я прыгнул вперёд и накрыл его сачком прямо в воздухе, у самого пола, прижал обруч к линолеуму всем весом, навалился. Зверь забился в сетке, заскрёб лапами, замолотил крыльями, но сачок держал крепко.

— Попался, — выдохнул я, придавливая обруч к полу обеими руками. — Попался, летун недоделанный. Отлетался.

И тут хамелеон в сетке перестал биться.

Он обмяк, поднял на меня свои огромные шарообразные глаза, и в них стоял человеческий, осмысленный ужас, какого у зверя быть не может. По спине у меня пополз холодок. Зверь открыл пасть.

И заорал.

Заорал во весь голос, человеческим, ясным, захлёбывающимся от ужаса голосом:

— Пустите! Пустите, ироды! Демоны! Убийцы! А-а-а, помогите, люди добрые, убива-а-ают!!!

Глава 8

Все замерли. Саня застыл со шваброй, занеся её для удара, который так и не опустил. Денисов остался на четвереньках, с раскрытым ртом, забыв подняться. Ксюша прижала ладони к щекам и не дышала. С улицы, из-за двери, доносился приглушённый гомон очереди, и от этого, крылатая тварь, орущая по-русски, казалась ещё невозможнее.

— Пустите! Демоны! Убива-а-ают!

Фамтех во мне сорок лет резал, лечил и выхаживал зверей и твёрдо знал, звери не разговаривают. Тело, в которое меня занесло, слышало живой человеческий ужас, идущий из чешуйчатой пасти, и отказывалось в это верить. Победил, как всегда, тот, кто старше. Старик внутри встряхнулся, отодвинул панику в сторону и принялся за работу.

Хватку я не ослабил, прижал обруч плотнее к полу и заговорил с ним так, как говорю с бьющимся на столе зверем, которому позарез надо вкатить наркоз, а он не даётся.

— Тихо. Тихо! Никто тебя не режет. Слышишь меня? Стой смирно, и давай по-человечески поговорим, раз уж ты, оказывается, умеешь.

— Не верю! — зверь забился с новой силой, чешуя под сеткой полыхнула багровым. — Заманите, усыпите и разрежете на опыты! Знаю я вас! Демоны в белых халатах!

— А ну заткнись, ящерица-переросток! — Саня опустил наконец швабру, но не на зверя, а рядом, и грохнул черенком по полу для острастки. — Замолчи, кому говорят, а то и впрямь приложу!

От окрика хамелеон заверещал еще пронзительнее.

— Саня, убери швабру, ты делаешь только хуже, — велел я, не оборачиваясь.

Денисов между тем подполз сбоку, сменил испуг на воркование и затянул тонким голоском, каким уговаривают младенцев не плакать:

— Ну тише, тише, маленький, мы же доктора, мы хорошие, мы тебя пальцем не тронем…

— Врёте! — взвизгнул хамелеон, и я уже мысленно держал его за личность, хоть имени ещё не слышал. — Знаю я это сюсюканье! Усыпите, а потом и зарежете!

Ксюша опустилась на корточки с другой стороны и осторожно просунула палец сквозь ячейку, чтобы погладить дрожащую спинку.

— Успокойся, хороший мой, ну успокойся, мы не обидим…

Её чудо-силы не подействовали. Зверь шарахнулся от её пальца, словно тот был раскалённым, и завизжал на новый лад, перетекая цветом от красного к лиловому, от лилового к чёрному. Три добрых человека и один деловитый врач за минуту перепробовали на нём угрозу, ласку и уговоры, и каждая попытка прибавила ему голосу.

Я уже всерьёз прикидывал, не вколоть ли ему успокоительное прямо сквозь сетку, и в этот момент с потолка слетел тот единственный, до кого ни у кого из нас не дошли руки.

Феликс приземлился прямо на смотровой стол, в полуметре от сачка, аккуратно сложил крылья и оглядел бьющегося пленника с видом следователя, которому после долгой смены подвели наконец стоящего фигуранта.

— А ну-ка подайте контру сюда, — каркнул он деловито. — Сдаётся мне, мы с этим гражданином одного поля ягоды. Товарищ главврач, прошу санкции применить методами пролетарского дознания. С кожаными он цацкаться приучен, а со мной этот номер не пройдёт.

Терять было нечего. Ласка, угроза и уговоры провалились с треском, а за дверью густела очередь.

— Санкционирую. Действуй, Маркс, — сказал я и переложил сачок вместе со зверем поближе к сове.

Феликс выпятил грудь, распушился вдвое против обычного, развернул крылья во всю ширь и навис над хамелеоном грозовой тучей. Жёлтые глаза упёрлись в пленника в упор, не мигая.

— Слушай меня сюда, гражданин чешуйчатый, — отчеканил он с расстановкой. — Я тебе не разжалобленные доктора с их мазями и кашкой. Я с тобой нянчиться не подряжался. Не выложишь всё по совести, склюю на месте, и пролетарский трибунал меня полностью оправдает за уничтожение вражеского элемента. Имя! Звание! Цель прр-рибытия⁈

Случилось то, чего не добились ни швабра, ни Ксюшин ласковый палец. Хамелеон сжался в тугой комок, втянул голову в плечи, и крик его оборвался. Зверя, который только что орал в лицо, одна нахохленная сова застращала до заикания.

В мире животных свои иерархии, и сова на этой лестнице стоит куда выше человека с метлой. Я мог бы оскорбиться, но смолчал, результат был налицо, а в моём ремесле результат всегда важнее самолюбия.

— Я… я случайно! — заскулил пленник, заикаясь и не сводя глаз с острого клюва. — Чес-с-стное слово, доктор хороший! Я мимо шёл, форточку увидел открытую, а оттуда едой пахнет. Я и залез, погреться да перекусить. А тут вы всем гуртом набежали с криками, я и струхнул, что на опыты сдадите. Не виноватый я ни в чём!

— Брешешь, контра! — Феликс придвинулся ещё на полшага и плотоядно щёлкнул клювом. — Форточкой он зашёл! Двое суток ты по чужим карточкам шуровал, лазутчик недобитый! Признавайся, кто завербовал, не то перейдём к методам построже, у нас на саботажников управа имеется!

— Правда же! — хамелеон чуть не плакал, по-настоящему, мелко труся всей шкурой. — Клянусь чешуёй своей, не помню я никакой вербовки! Хоть склюйте!

Я опустил ладонь Феликсу на спину и мягко отодвинул его к краю стола.

— Вольно, товарищ следователь. Запугал, и хватит. Дожмём позже, на свежую голову, — сказал я.

Сова недовольно крякнула, переступила с лапы на лапу, но отступила и осталась сидеть рядом. Я присел перед сеткой на корточки, чтобы оказаться со зверем вровень. Хамелеон следил за мной всеми своими вращающимися глазами и явно ждал нового подвоха.

— Слушай сюда, чешуя, — сказал я спокойно,