Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

без нажима. — Орать ты мастак, а толку с того никакого, только глотку дерёшь. Предлагаю по-другому. Даю тебе крышу над головой, тепло, защиту от всех демонов разом и миску с едой трижды в день. Взамен ты перестаёшь визжать на всю округу, не громишь мне клинику и живёшь по нашим правилам. Идёт?

Хамелеон долго молчал, переводя взгляд с меня на швабру в углу, со швабры на грозного Феликса, с Феликса снова на меня. В голове у него со скрипом ворочались чужие, вшитые кем-то слова, выискивая в моём предложении подвох и не находя.

— Жрать… взаправду дадите? — выдавил он наконец. — И не зарежете во сне? — он сглотнул и обмяк в сетке, разом растеряв весь боевой запал. — Тогда согласен.

— Позывной! — тут же встрял Феликс, не упуская случая. — Как звать контру⁈

Зверь подумал, помялся и ответил тихо, едва ли не стесняясь:

— Паскаль. Меня так звал один. В белом халате.

Имя для крылатого мутанта, явившегося с ночной помойки, нелепое донельзя, человеческое, книжное, из тех, что носят учёные мужи на старых портретах. Я отметил эту нелепость как ещё один след того места, откуда зверь взялся, и копать не стал. Не время и не место.

— Ксюша, миску ему подготовь в стационаре, — сказал я Ксюше, стоящей рядом. — Каши с витаминами, и не жалей.

Ксюша ушла в стационар и через пару минут вернулась. — Я перед свободной клеткой поставила миску полную еды, — доложила она.

— Спасибо, Ксюш. — Кивнул я ей и дальше обратился к Паскалю. — Слышал? Пойдем в стационар, к еде. Здесь не столовая.

Хамелеон недоверчиво посмотрел на нас, затем носом повёл в сторону стационара и немного поломавшись, голод всё же взял своё.

Паскаль поднырнул под край сачка и бросился в сторону открытой двери стационара. Затем, добежав, кинулся на еду с таким остервенением, будто голодал неделю, зачавкал, застонал от блаженства и на время забыл и про опыты, и про демонов в халатах. Феликс тут же проследовал за ним.

— Всё, граждане, цирк окончен, — я выпрямился и потёр поясницу, которая после ночной возни и беготни ныла на два голоса. — Приём начался, на улице толпа. Все по местам. Я тут сам закончу.

Ксюша и Денисов потянулись на свои места, оглядываясь на жующего шпиона, как на ожившего киношного монстра. Саня уже начал убирать весь бардак, сам, без команды, не забывая смотреть за нами. Я прошел в стационар и закрыл за собой дверь.

Я присел рядом с увлечённо хлюпающим кашей Паскалем и Феликсом, который, устроившись рядом с моим локтем, наблюдал с непреклонным видом надзирающего органа и уходить явно не собирался.

Я подождал, пока зверь насытится и подобреет, сел напротив сетки на табурет.

— Теперь по-тихому, без публики, — сказал я. — Откуда ты говорить выучился? Хамелеоны человеческой речи отродясь не знают. И что тебе понадобилось в наших карточках?

Паскаль перестал жевать. Весёлости в нём сразу поубавилось. Он подобрал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и заговорил, уставившись в миску.

— А я не знаю, доктор. Я ничего про себя не знаю. Совсем ничего. Не помню ни мамы, ни как прыгать научился. Где родился, как звался по-настоящему, пусто, чёрный провал. Помню только коробку. Тёмную, тесную, без единой щёлочки. Воняло в ней резиной и спиртом, до того едко, что горло саднило. А в голове откуда-то слова, целый ворох слов, будто их мне внутрь зашили, пока я спал. Вот я их и повторяю. Своих-то у меня нету.

Я слушал, и картинка складывалась скверная. Подшитая память. Полное отсутствие инстинктов, тех самых, что у дикого зверя живут в крови с первого вздоха.

Человеческая речь, вложенная в чешуйчатую голову чужой расчётливой рукой. Такое я уже видел, причём каждый божий день, на верхней жёрдочке, в виде нахохленной совы, цитирующей классиков марксизма.

Передо мной сидела вторая искусственная химера. А раз их уже две, и обе с фабричным клеймом, значит, где-то неподалёку гудит мастерская, которая лепит разумных зверей под заказ, а отбраковку вышвыривает в ночь, как мусор.

И было ещё кое-что, отчего слова Паскаля царапнули глубже, чем я хотел бы признать. Чужие слова, вшитые в чужую голову. Сознание, которому достались память и речь, но не собственное тело.

Кто бы ни сидел в этой клетке, у нас с ним было больше общего, чем мне хотелось думать ночами. Я отогнал эту мысль, поскольку чем дольше держишь её рядом, тем хуже. Кто-то ведь заказал именно такого зверя, мелкого, тихого, умеющего сделаться невидимкой и копаться по ночам в чужих бумагах. Для шпионской работы.

За штучную живую игрушку с подшитым разумом выкладывают как за хорошую машину, платит эти деньги тот, кому позарез приспичило знать чужие тайны. От такой простой выкладки на душе у меня сделалось совсем мутно.

— А карточки? — повторил я мягче. — В открытую форточку я ещё поверю. Но в наши бумаги ты лез две ночи кряду, а едой от них не пахнет.

Паскаль заёрзал, уткнулся носом в дно миски и сделал вид, что выскребает несуществующие остатки.

— Так это… тоже еду высматривал. По запаху. Бумага, она… тоже бывает вкусная.

Врал он бездарно, не лучше Ксюши. Я мог бы дожать его прямо сейчас, припугнуть Феликсом и вытрясти правду по горячим следам. Но зверь только-только перестал трястись, а сломанное единожды доверие после уже не склеишь ничем.

Я по старой привычке потянулся к нему чутьём, мягко, как к любому новому пациенту, и упёрся ровно в то же, что и ночью, в идеальную пустоту. Паскаль сидел в полуметре, дышал, жевал, а для моего чутья его попросту не существовало.

Я скосил глаза на соседний вольер, где сопел во сне Пуховик, и для проверки потянулся к нему. Барсёнок, не просыпаясь, отозвался тёплой сонной волной.

«…тепло… человек хороший рядом… плед… спать…»

Живой зверь читался, как открытая книга. Сделанный молчал, как заколоченный дом. Ещё одно подтверждение, которое мне, по совести, уже и не требовалось.

— Ладно, — я поднялся с табурета. — С твоей бумагой разберёмся как-нибудь потом.

Взгляд мой сам собой ушёл в дальний угол стационара, к ширме, за которой в кустарном кварцевом куполе спал тот, о ком не знала во всём городе ни одна посторонняя душа.

Теперь в одной комнате с ним поселился говорящий зверь мутного происхождения, и от этого соседства у