Путь Строителя 13 - Алексей Ковтунов

сырца. — Бурые отдельно. Раз, два, три… — покойники лежали ровно там, где их застали сапоги, так что счет продвигался бодро. — Тридцать восемь штук. Вписывай: насыщенные Основой бурые жаропрочные кирпичи, без рун, на стадии полного засыхания, готовы к обжигу. По два серебряка за штуку.

— Да ну? — записывать Тобас начал, но перо притормозило. — Аж по два? Чего так дорого-то?

— Сходи на рынок, купи насыщенный Основой кирпич дешевле, — подметил я.

— Ну да… логично, — перо снова ожило. — Тогда остальные тоже по два? Они ж тут все насыщенные, как я понимаю. Мне так отец говорил, по крайней мере, сам не чувствую, если честно.

— Некоторые насыщены слабовато, — признал я. — Но цену это не меняет. Те что из речной глины отдадим по серебряку, и то лишь оттого, что обжига еще не видели. Давай считать…

Записи прервались надолго, сырец мы пересчитывали вдвоем, сбиваясь и начиная заново, и насчитали двести одиннадцать штук, раздавленных без всякой надежды на переформовку. Дальше взгляд зацепился за обожженные штабеля, и на этом я даже присвистнул.

— Опаньки, они и готовое трогали! — я ткнул в сторону раскуроченных рядов. — Записывай: три обожженных кирпича треснули, по полтора серебряка. Штабеля разбросаны, восемнадцать штук. Укладка штабеля это один человекодень, значит, десять медяков за штуку, итого серебряк и восемьдесят медяков.

— Человекодень… — Тобас попробовал слово на вкус, хохотнул и заскрипел пером уже с азартом.

В прошлой жизни я считал бы человекочасы, но часов здесь нет ни у кого кроме меня, так что придется мерить человекоднями. Звучит как порода зверя, согласен, зато поденный счет тут понимает каждый, от старосты до последнего копателя, и придраться к нему не сумеет даже столичный писарь.

Дальше пошли по участку, я диктовал, Тобас скрипел. Начинал он размашисто, во весь лист, потом бумага стала стремительно заканчиваться, почерк сжался до мелкого, а вскоре строчки полезли на края и перебрались на обратную сторону.

— Ох… — у угольной ямы я остановился.

Глиняный купол над ней обрушился внутрь, тяга пошла вольная, пиролиз перешел в обычное горение, и большая часть закладки выгорела дотла. Остается надеяться, что дожигало оно в этот раз что-нибудь недорогое.

— Вот тут, конечно, недоказуемо… — купол ведь и сам мог обвалиться, глина трещины копит без посторонней помощи. Только легче от этого не становится, уголь потерян, а вместе с ним и целый день ожидания. А это потенциально простой двух кузниц, производства извести, обжига кирпича…

— Ну так что, пишу? — оживился Тобас. — Уголь тоже вносить? И почем яма?

— Говорю же, недоказуемо. Оно и само могло обвалиться. — оставалось только тяжело вздохнуть и смириться, — А сумма там приличная, особенно если горело железное дерево.

— Так это… — Тобас завис на мгновение. — Мульб же видел!

— О! А это меняет дело, — обрадовался я. — Только откуда ты знаешь, что он видел?

— Так это ж Мульб.

— Убедил, вписывай как свидетеля. — махнул рукой, — Считаем: яма это один человекодень, глиняный купол еще полдня. Деревья натаскать, три человекодня. Сверху простой места под яму, ну и сам выжженный уголь, итого…

— Золотой пишу, — не выдержал Тобас. — Всё, хватит расчетов. Мульб видел, что ущерб преднамеренный.

— Давай хотя бы пятьдесят серебряков, чтоб совсем уж не наглеть. Может, там сосна догорала, это у Сурика спрашивать надо.

— Эх… — он повздыхал о несбывшемся золотом, прикусил язык и вывел цифру мелко.

Пока мы мерили разгром шагами, мысли то и дело улетали вперед. Можно ведь сходить и в лагерь, описать заодно, что армия натворила на общинной земле, ямы под колья, кострища, вытоптанную траву до самого леса, которую могли бы кушать барашки. А то жрут они каждый за троих, очень прожорливые сволочи.

Прикинул и отбросил, мелочно выходит, да и земля не моя, пусть у старосты голова болит. Хотя один лагерный пункт в смету просится вполне законно, солдаты на днях прошагали прямо по свежей заливке канавы у столба силы, и свидетель имеется, Хорг орал на них полдня. Стражник у ворот подтвердит, у него от того ора до сих пор звон стоит. Но это прибережем, начнут наглеть дальше — припомню всё разом.

Смета тем временем росла не по дням, а по минутам. Следом за кирпичом посчитали навес, где выбили стойку и просадили угол кровли, а это жерди, перевязка и два человекодня работы. Куча глины с соломой тоже не сама себя сюда принесла, ее месили и таскали работяги, а солдаты раскидали ее в поисках клада, так что вписали перемес заново и просушку, отдельной строкой пошла очистка от следов доблестных сапог.

— О! — указал я в сторону. — Куст помят!

— Куст? — Тобас проследил за моим пальцем. — Этот, что ли? Так это ж обычный куст, вон сколько таких по берегу.

— Он у нас тут один. — поднял я палец вверх, — Пиши: куст обыкновенный, одна штука. Посадка нового и услуги травника Эдвина по приживлению.

— А услуги почем? — он уже во всю выводил обоснование, не отвлекаясь на бредовость происходящего.

— По прейскуранту травника, не знаю… — развел я руками, — Эдвин при свидетелях грозился брать за лечение деньги, вот пусть армия и выяснит, шутил он или нет.

Дальше в список отправился берег, потоптанный до состояния деревенской площади, и я вписал усложнение будущих раскопок под фундамент мостков, плюс десять медяков сверху.

— Хых! Пишем… — Тобас уже не спорил, только ухмылялся и строчил.

— Это еще что. — усмехнулся я, — Токарный станок: попытка расковырять станину. Осмотр и протяжка клиньев, полдня мастера.

— Это медяков пять?

— Мастера, говорю же! — я поднял палец для важности. — Мастер у нас товар единичный. Пиши пять серебряков.

— Тоже, что ли, в мастера пойти… — Тобас задумчиво пожевал кончик пера.

— Ладно, еще пять вписывай.

— За что хоть? — вписать он вписал, уточнять решил после.

— Услуги писаря, — я кивнул на его дощечку.

— Во, другое дело! — одобрил Тобас и тут же насторожился. — А не многовато?

— Да всё равно вряд ли выплатят сразу… Пиши дальше: простой бригады на время обыска, поголовно, в днях. Отдельно моральная компенсация подмастерью за незапланированный полет. И еще мыловары… — У мыловаров диктовка забуксовала. Тетки как