Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

Голос его тонул в реве воды. Канат натянулся, плот дернуло. На миг показалось, что его удастся выровнять, но телега, гадина, поползла дальше. Лошадь забилась, копытом проломила доску, настил просел. Вода захлестнула людям ноги. Один старик исчез из виду, потом всплыл у края, цепляясь за чью-то руку.

— Держи деда!

Я уже скидывал на землю черкеску, папаху и портупею. Все это заняло несколько мгновений, но для мальца, соскользнувшего в холодную воду, и этого было много.

Борьку я увидел не сразу. Сначала над мутной водой мелькнула маленькая ладонь, потом мокрая стриженая голова.

До него было шагов двадцать. Течение уносила быстро.

— Веревку готовь! — рявкнул я и прыгнул.

Холод вышиб из легких воздух. Я вынырнул, хлебнул воды и понял, что прямиком не выгребу, меня снесет раньше, чем доберусь до мальчишки. Взял немного наискось.

С берега что-то орали.

— Гриша! Лови! — срывал голос Васятка.

Рано, до меня все равно не долетит.

Борька снова показался над водой. Глаза круглые, рот раскрыт. Я сделал три сильных гребка, и наконец добрался до него, ухватил за ворот и тут же получил пяткой в живот. Мальчишка в панике молотил руками и ногами, пытался взобраться на меня, как на бревно.

— Тихо, паразит, — прохрипел я, снова хлебнув воды. — Утопишь обоих!

Он меня, конечно, не слышал. Я с трудом развернул его спиной к себе, просунул руку под мышку и прижал подбородок. Так хоть рот над водой держался.

Мимо пронесло что-то похожее на сундук.

— Ниже! Ниже бери! — донесся с берега голос Семена.

Верно сообразил. Нас несло к излучине, где берег чуть выдавался в воду и росла низкая ива.

Я видел эту иву как наше спасение. До нее оставалось шагов десять, потом пять. Рука, удерживающая Борьку, уже немела. Второй я греб кое-как, ноги в таком положении почти не помогали.

Ветки ударили по лицу. Я вцепился в первую попавшуюся, но мокрая ладонь сорвалась. Ногти скребанули по коре. Нас протащило еще на аршин, и я ухватился за корень, торчащий из подмытого берега.

Борька дернулся, опять хлебнул воды. Я прижал его сильнее, сам почти ушел под воду, но корень не выпустил.

— Держу! — выдавил я с каким-то хрипом.

На берегу уже были наши. Васятка первым бросился к воде, но Данила остановил его.

— Не лезь дуром! Сам под воду уйдешь!

Семен пробрался ближе, лег на живот, а Данила с Васяткой держали его за ноги. Дальше к ним навалились еще двое казаков. Один, кажись, тот самый Егор Остряков, что недавно бурчал про понаехавших.

— Руку! — крикнул Семен.

Я попытался подать свободную, но пальцы заиндевели и не слушались. Тогда он сам схватил меня за запястье железной хваткой. Еще рывок, и нас с Борькой выволокли на раскисший берег.

Я упал лицом в грязь и несколько секунд откашливал воду. Борьку тут же перевернули на бок. Мальчишка не дышал. Или мне так показалось.

— Не трясите его! — рявкнул я, поднимаясь на локтях. — На бок! Голову ниже, вот так!

Мать Борьки, вся в слезах, кинулась к сыну, но Матвей Ложкин удержал ее за плечи.

— Погодь, баба! Дай малому продышаться!

Я подполз к мальцу, ударил ладонью меж лопаток. Раз, другой. Борька дернулся, изо рта хлынула мутная вода. Потом он закашлялся. Слабо, жалко, но и то хлеб.

Жив.

— Мама… — выдавил он.

Баба завыла уже от облегчения, а я откинулся на спину. Небо над головой затянуло хмарью, зубы стучали какой-то марш.

— Живой, — сказал Семен рядом и вдруг улыбнулся, хотя сам был грязный и мокрый, как поросенок. — Живой, Гришка!

— Сема, не нуди. Бурку неси, околею сейчас.

Васятка тут же набросил на меня бурку. Мокрую уже местами, но и то хлеб.

А на переправе тем временем продолжалось спасение людей и имущества.

Плот прижало ближе к нашему берегу, но стоял он криво, затопленный чуть ли не наполовину. Телега окончательно сползла одним боком в воду. Лошадь в оглоблях билась до хрипа.

— Режь постромки! — донесся из лодки голос Якова. — Коня угробите, дурни!

Матвей Ложкин уже стоял по грудь в воде у плота. Лицо красное от холода, но за край держался крепко. Он ухватил за шиворот девчонку лет пяти, которая чуть было не соскользнула в воду.

— Держи ее! — крикнул он Егору Острякову.

Егор без разговоров принял девочку и прижал к себе.

Еще один мальчонка, помельче Борьки, сидел прямо на мокром мешке и молчал. Даже не плакал. Вид у него был такой жалкий, что мне стало не по себе.

Гришата добрался до него по настилу на четвереньках, подхватил под живот и потащил к середине плота.

— Не бойся, малой, — бурчал он. — Сейчас к мамке.

Малец вдруг вцепился ему в ухо. Гришата взвыл, но ребенка не бросил.

Я попытался подняться. Ноги подрагивали, меня уже нещадно знобило.

— Лежи, Гриша, — сказал Семен, положив мне ладонь на плечо.

— Сам лежи, — огрызнулся я. — Там еще люди.

— И без тебя справятся.

И ведь справлялись. Причем помогали переселенцам те самые казаки, что час назад стояли на берегу с кислыми рожами. Теперь они матерились, но лезли в ледяную воду без всякого приказа.

Постромки наконец перерезали. Плот к этому времени уже прижали к берегу. Лошадь, освободившись, рванула на твердую землю, едва не сбив Матвея Ложкина. Тот от души влепил ей ладонью по крупу и сам же зло расхохотался:

— Живая, стерва! И мы живы будем!

А вот телега съехала в воду. Удержать ее не смогли. Кто-то из переселенцев жалобно вскрикнул, но его тут же одернули:

— Добро наживете! Детей своих считайте!

Я к тому времени уже сидел, закутанный в бурку, и держал Борьку за плечо. Мальца трясло. Мать его побежала за кипятком, может, и за чаем. Это я ее отправил, а то она уже пыталась мне руки целовать.

На берегу разводили костры из всего, что нашлось. Надо было как можно скорее согреть промокших, а таких хватало и среди волынских казаков, и среди переселенцев.

Вот она, правда жизни. Можно говорить про землю, про переселенцев и бумажную волокиту. А когда пришла беда, то казаки бросились помогать, как один. С остальным уж разберемся, с Божьей помощью.

Дальше все пошло без моего участия.

Меня усадили ближе к костру,