Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

— Шашку годам к десяти. До того деревяшка, хворостина, палка. Руку сперва поставить надо. А уж как первая сила появится, тогда и клинок можно. Вон, — кивнул Егор на меня, — крестный у тебя что надо. Шило в заднице у твоего крестного. Он с Сан Саныча семь потов спустит, будь покоен.

Он хохотнул и хлопнул меня по спине.

Потом Остряков глянул на Петрушку, которого уже вернули матери.

— В семь годов второй раз наголо остригут. Тогда же к первой исповеди пойдет. После того жить на мужской половине станет, с братьями, отцом или дедом, и спать на жестком. А мать с той поры уж наказывать не смеет. Любить, кормить, рубаху зашить — да. А розгой перетянуть только отец или дед. Будущего воина, Александр, бабьими руками не вылепишь.

Что тут спорить? В чужой монастырь со своим уставом лезть? Тем более он был прав, науку воспитания воинов казаки не вчера придумали.

Ефим Осокин, заметив, что народ начал расходиться, подошел к нам. Вид у него был довольный, но чуть растерянный. Еще бы: сын только что первый шаг в казаки сделал.

— Григорий, — сказал он, почесав затылок. — А ты ведь это… светописью балуешься?

— Бывает, Ефим. А что?

— Может, сымешь нас? Меня с Петрушкой. Пока у него чуб по обычаю подрезан. На память. Вырастет, покажу: вот, мол, первый раз тебя к казачьему делу приобщали.

Петрушка в это время сидел у матери на руках и сосредоточенно мусолил сушку. Чуб смешно топорщился, а уши торчали в разные стороны. Будущий грозный воин выглядел забавно.

— Можно, — сказал я. — Отчего не снять. Только не прямо сейчас. Аппарат дома, да и готовиться надо.

— А долго подготовка та?

— Если все под рукой, то не шибко. Нужен ясный день, спокойное место, и чтобы малец хоть немного не вертелся. Вот это самое трудное.

Петрушка как раз выронил сушку, скривился и обиженно заугугкал, требуя вернуть.

— Держать станем, — сказал Ефим. — Мать подержит, и я подержу. Вон еще Егор рядом встанет.

— А что, тоже память, — заулыбался Остряков.

— Добре, — кивнул я. — Сделаем. Только дай мне день-другой. Я после этого чертова купания первый день с кровати слез.

— Благодарствую, Григорий. То большое дело. Можно и обождать.

— Да брось, Ефим. Сделаем карточку Петрушке.

И тут я вспомнил, что и своих собирался снимать почаще, да все никак руки не дойдут. Лежит мой заморский аппарат, пыль собирает. А время не ждет.

— Чего задумался? — спросил Аслан.

— Да так. Надо будет и вас с Аленкой да Сан Санычем снять. Пока он еще маленький. А то вырастет, и не заметишь. А так память.

— Это дело хорошее, братка. Алене понравится, — расцвел Аслан.

Мы еще немного постояли у двора Осокиных. Потом я откланялся и пошел домой.

По приходу первым делом сунулся к фотографическому хозяйству. Не только из-за Петрушки. Соскучился по этому делу, да и деньки стояли такие, что грех упускать.

Аппарат был в целости, слава Богу. А вот стеклянных пластин осталось мало. Коллодия только на донышке, да и тот загустел, собака, тянется лениво. Азотнокислого серебра и гипосульфита тоже не разгуляешься. С остальным вроде порядок.

— Ну вот, фотограф хренов, — пробормотал я. — Собрался искусство в народ нести, а у самого химия кончилась.

Я аккуратно сложил все обратно и сел на лавку. Выходило, в город ехать все равно придется. В Пятигорске я это вряд ли найду. В Ставрополь будет надежнее. Да и у Афанасьева там связи имеются. С самим штабс-капитаном мы почитай полгода не виделись.

От этой мысли стало неловко. Последнее время встретиться все не доводилось. А потому надо ехать.

Заодно можно будет понять, что там наверху творится с Солодовым и Рубанским.

И тут же в памяти всплыла Наташа Загорульская. Ее записка с адресом, книга Лермонтова, пахнущая тонкими девичьими духами. Состоялась у нее свадьба с Рубанским? Или еще нет?

— Хорош, — сказал я сам себе. — Узнаем на месте. При случае.

В горницу вошел дед и сразу что-то уловил в моем задумчивом взгляде. Научился дедушка читать меня как открытую книгу.

— Далеко ли собрался?

— Реактивы к светописи почти вышли. А еще Афанасьева проведать пора. Давно не виделись.

Дед постоял молча, трубку в пальцах покрутил.

— Так. Три дня дома отлежишься, а потом я на тебя гляну и решим, — сказал он наконец.

— Добре, — сказал я. — Окрепну и двинем в Ставрополь.

Дед хмыкнул в усы, посмотрел на меня с прищуром и подмигнул.

Глава 8. Весенний Ставрополь

До Ставрополя добрались спокойно. Потому дорога даже показалась монотонной. То ли я уже привык, что судьба любит подкинуть мне какую-нибудь пакость, то ли просто за последние месяцы нервы поистрепались.

Со мной отправились все мои парни. Держались они уже вовсе не так, как раньше: рты по сторонам не разевали, на каждого встречного не пялились, в седлах сидели уверенно.

Эх, растут ребята. Растут мои птенцы.

В Ставрополь втянулись ближе к полудню. Губернский город встретил нас пылью, грохотом колес, криками извозчиков и смесью ярких запахов: конский пот, деготь, хлеб из лавок, кислый дух трактиров. После дороги по степи этот шум поначалу был не привычен и даже раздражал.

Мы сразу направились на постоялый двор, где останавливались всей командой в прошлый приезд. Место знакомое, хозяин тоже. После истории с разорвавшимся ружьем я, признаться, не знал, увижу ли Владимира Тимофеевича в деле. Но, слава Богу, он вышел нам навстречу сам. Правый глаз скрывала темная повязка, спаленная борода уже отросла. А так почти не изменился.

— Григорий! — протянул он, разглядывая нашу ватагу. — Рад, рад снова видеть!

— Да вот, Владимир Тимофеевич, по делам приехали, — ответил я, спешиваясь. — Разместиться у вас можно?

— Тебе, мил человек, я в любое время место найду. И казачат твоих пристроим, будь покоен. Как лучше поселить?

— Одну большую для ребят, если найдется, и мне малую рядом. Ну и место в конюшне для восьми лошадок.

— Сделаем. Антон! — крикнул он во двор. — Беги сюда, гостей принимай!

Из-за угла выскочил его племянник. Узнав меня, сразу заулыбался, но на моих парней поглядел с прищуром.

— Леня, — повернулся я к Грекову. — Проверь конюшню, с Антоном договорись,